Кофе и георгины

— Соседский кот снова обоссал твои георгины, — вестником приближающегося утреннего апокалипсиса доносится из-за полуоткрытой двери в коридор, и Арсений обреченно переворачивается на бок, изо всех сил вжимаясь лицом в нагретую подушку. К сожалению, от жизни и ее сложностей таким образом не спрячешься, иначе он только так и делал бы. Приходится зажмуриться и замереть в надежде, что пронесет. — Я показал ему кулак, но он, кажется, не понял, что не так, — продолжает бухтеть Антон, скрипя половицами под ногами. Тяжелые шаги замирают у кровати, а потом Антон садится на край и похлопывает Арсения по заду поверх тонкого летнего одеяла. Звук получается уютный и глухой. От большой ладони даже сквозь ткань расползается тепло, и Арсений улыбается в подушку. — В общем, я сделал все что мог, — с показательным вздохом произносит Антон, забирается пальцами под одеяло и безошибочно нащупывает колено. Треплет его и ползет по бедру, отчего Арсений весь замирает в предвкушении: коснется, не коснется? Низ живота окатывает огнем возбуждения, но Антон застывает на кромке трусов, гладит по ней и уточняет: — Спишь, что ли? Да не пизди. Пойдем завтракать, я уже кофе тебе налил. Арсений протяжно стонет в подушку. К сожалению, не от наслаждения. Дачная жизнь полна умиротворения и спокойствия, когда-то мечтательно думал Арсений. При каких еще обстоятельствах можно выйти на порог дома в одних трусах, и никому не будет до этого дела? Кругом птички, зелень и кусты малины склоняются до земли под тяжестью ягод. Смородина, подсолнухи, свежие огурцы из теплицы, яблочки. «Хуяблочки», — мрачно думает Арсений, но все-таки послушно переворачивается на спину и открывает глаза. Антон глядит на него сверху вниз — высокий, грузный, с заросшим клочковатой щетиной лицом — и улыбается, собрав возле глаз морщины. Его рука по-прежнему лежит под одеялом, но из-за Арсовых передвижений уже не так волнующе греет верхнюю часть его бедра, а бесполезно трет шрам на колене. Обозначенную тонкой тканью одеяла палатку утреннего стояка он, мерзавец, показательно игнорирует. А ведь еще лет шесть назад Арсению даже намекать бы не пришлось. Он готов простить Антону все на свете, кроме ранних пробуждений, а это, к сожалению, на даче случается удручающе часто. Уже с шести утра их маленький поселок становится похож на муравейник: кто-то снует мимо ворот, кому-то разгружают щебень, кто-то по утренней росе косит траву, самые отбитые спозаранку стоят кверху жопами на грядках. Коты, вон, обоссывают георгины. Все при деле. Единственный момент умиротворения в окружающем хаосе заключается в возможности выйти на крыльцо в одних трусах и сползающей с плеча майке с чашкой кофе и безнаказанно наблюдать чужой активный труд. До тех пор, пока каждый проходящий не начнет здороваться, пытаясь попутно втянуть угрюмого с утра Арсения в обязательный короткий разговор. О том, что в небольшом доме уже семнадцатое лето подряд живут те самые ведущие из телевизора, знают, разумеется, все. И не то чтобы это знание обеспечивает им с Антоном какие-то привилегии. И в трусах не выйдешь, потому что есть нюанс. — Руку, — вздыхает Арсений, медленно моргая в потолок. — Что? — Руку куда надо положил и туда-сюда поводил, а то кофе пить не пойду, — грозится он. — Что за игнорирование своих прямых обязанностей, я не пойму... — А-а, — понимающе нависает над ним Антон, довольно улыбаясь. Рука снова ползет по ноге, волнующе и щекотно приподнимая волоски. — А я думал, что ты спишь. — Спроси у меня сто раз, сплю ли я, и узнай, сколько ответов можешь на это услы-ы... — Фраза обрывается, потому что Антон сжимает его поверх трусов и хорошо, плотно ведет сначала вниз, потом вверх. — Конечно, я спрошу, — Антон отбрасывает с Арсения одеяло и опирается на руку возле пошедшего мурашками плеча. Арсений приподнимает голову, чтобы посмотреть, как крупная ладонь неспешно гладит его, и облизывает губы. Антон наклоняется к нему, но он отворачивается, пробормотав в сторону: — Я не умывался... — Ой как плевать, — выдыхает ему в щеку Антон, щекотно проезжается по скуле и все-таки лезет к губам. Горячие пальцы пробираются под резинку трусов, тянут ее, и Арсений понятливо приподнимается, сам стягивая их вниз. Стоит это сделать, как Антон отстраняется, разглядывая его сквозь внимательный прищур сверху донизу. Его очки ловят блик света от неплотно зашторенного окна, и Арсений вытягивается, выгибая поясницу. Перед Антоном всегда хочется красоваться, в одежде или без. Без — даже сильнее, потому что безучастный обычно взгляд наполняется неподдельным теплом. Добиться удается передислокации вниз и горячего дыхания в лобок. — Ну ничего себе, — комментирует это Арсений, приподнимаясь на локтях. — Вот это акробатика с утра пораньше. Ты мог выбрать быструю дрочку, но выбрал... На рот ложится влажноватая широкая ладонь и Арсений замолкает, тонко улыбаясь. Смотрит, как растрепанная, явно не видевшая с утра расчески голова опускается ниже, и головки касаются влажные мягкие губы. Арсений нетерпеливо дергает бедрами, и член скользит вдоль щетинистой щеки. Антон косится осуждающе, тяжело сопит и направляет его в рот, без изысков обхватывая губами головку и прижимая языком уздечку. Он не великий мастер орального секса, но Арсению фокусов и не надо: лизнуть тут, потереть там, плотнее сжать здесь — и он протяжно стонет в прижатую ко рту ладонь, а после благодарно целует ее и падает затылком на подушку. Антон трется лицом о его живот, мокро чмокает рядом с пупком и приподнимается. — Так что там с твоими георгинами, Антон Андреич? — сыто улыбается Арсений, глядя в потемневшие глаза за прозрачными стеклами. — Твои георгины обоссал кот, — отзывается Антон, с кряхтением поднимается с кровати и в пару движений стягивает с себя домашние шорты вместе с трусами. Арсений заинтересованно смотрит на тяжело качнувшийся крупный член в окружении мягких темных завитков. — Возбуждающее было зрелище, наверное, — не может он удержаться от подкола, но послушно двигается, когда Антон забирается к нему снова, подталкивая в бок. — Пиздец, ага, — соглашается тот саркастично. — На бок повернись и смазку дай. — Командир, — бормочет Арсений, но руку под подушку сует и на бок поворачивается. К пояснице притирается плотный живот, между бедер проскальзывает мокрый горячий член, тыкаясь головкой под мошонку. Арсений расслабленно откидывает голову назад и ежится, когда в плечо влажно впиваются губы, а под живот подхватывает теплая ладонь. Антон громко дышит, толкаясь, и Арсений сжимает его плотнее, добиваясь сдавленного стона. Антон за спиной горячий, тяжелый, и Арсений от этого в восторге. Член у него самого, конечно, сейчас не встанет, уже не тридцать лет, но, может, вечером, когда они соберутся спать... Антон коротко выдыхает и напрягается сзади, а потом между бедер становится еще более скользко и мокро. Шее достается благодарный поцелуй, ухо опаляет запыханное: — Кофе остывает. Пойдем, пока горячий. Там бутерброды. И огурчики свеженькие. — Мы эти свеженькие огурчики все лето едим, — из вредности бурчит Арсений, прижимаясь спиной к высоко вздымающейся груди. — Полотенце-то, небось, не принес? Антон на несколько секунд отстраняется, а после возвращается и наскоро обтирает его своими шортами. Арсений давно не закатывает на такое глаза — привык за годы, все равно их пора стирать. Маняще теплое одеяло призывает снова лечь и доспать еще хотя бы час, но взгляд Антона настойчивее. Даже странно сейчас осознавать, что на заре отношений Арсению казалось, что жаворонком из них двоих окажется именно он. Огуревич не выглядел как человек, способный на пробуждение в семь утра, а постоянно утомленный вид только укреплял Арсения в этой мысли. Удивительно думать, что он однажды даже сказал: — Мы с тобой не сойдемся. В ответ на это Антон смешно поднял брови и тяжело посмотрел поверх оправы, оглаживая пиджак на животе. В те времена он был худой как щепка, с длинными нескладными конечностями и смешно оттопыренными ушами, которые гримеры безуспешно пытались спрятать под уложенными волосами. — Это чего это? — Я жаворонок, — снисходительно пояснил Арсений. — Понимаешь. Это проклятый союз. — Восхитительный аргумент, — саркастично похлопал в ладоши Антон. — Еще что умное скажи. На свиданку-то ты со мной идешь или мне тебя еще полчаса поуговаривать? — Можешь и поуговаривать, — подумав, решил Арсений. — А пока уговариваешь, иди-ка сюда, целоваться будем. Практика показала, что любителем поспать Антон как раз не был, а вот любителем встать и с утра пораньше потащиться на дачу — да. Арсению выделялась роль того, кто обреченно стонет и закатывает глаза, но все-таки садится на переднее сиденье его рычащей «Лады» и едет вместе с ним, чтобы собирать помидоры, которые даже не очень-то любит. Плеча еще раз касаются теплые губы, а потом Антон со смачным зевком садится, потягивается и звонко хлопает Арсения по голой заднице: — Пойдем, — говорит он отвратительно бодрым голосом. — Покажу тебе твои обоссанные георгины. И, может быть, даже обоссавшего их кота. Хороший такой кот, толстый. Арсений садится рядом с Антоном, спускает босые ноги на приятно прохладный пол и утыкается в его плечо. — Сначала кофе, — решает он. — Потом георгины. — И кот, — добавляет Антон. — И кот, — соглашается Арсений.