Мороженое государственной безопасности

На московских бульварах стоял хрусткий и белый январь, снегом глушивший трамвайный грохот и гудки таксомоторов, кучковавшихся у Кропоткинских ворот. Круглыми скатами крыш аккуратно чернели по бокам арок метрополитена киоски — цветы, табак, газеты — и многое ещё для удовлетворения насущных потребностей занятого советского гражданина, по утрам спешащего к помпезному вестибюлю. От киоска, предлагавшего воды, соки и небольшой ассортимент съестного, отошли двое — высокие и худые, один в простой зимней шинели, другой в пальто с претензией на роскошь, которую, впрочем, рассеивал явно видавший виды лисий воротник, местами обкрошившийся и залысевший. Первый держал в ладонях маленький брикет мороженого — второй прятал руки в карманах. - Мороженое? В эту холодищу? Тебя хоть когда-нибудь перестанет тянуть к измывательствам над самим собой? Майор государственной безопасности, в прошлом разведчик Александр Белов спокойно принялся разворачивать брикет и ответил на отчаянные возгласы Генриха лишь когда из-под вощеной бумаги показался острый вафельный краешек: - Это как раз самое время — когда нет большого контраста между температурой окружающей среды и мороженого. Генрих покачал головой, будто только что выслушал бредни городского сумасшедшего, потёр раскрасневшийся от холода нос и быстро сунул руку обратно в карман: - Нормальные люди в мороз чем-нибудь согреваются, так-то. На рождественских ярмарках издавна — глинтвейн там, пунш, да хотя бы чаёк со шнапсом! - Это всё уже по возвращении в помещение хорошо. А алкоголь на холоде, знаешь ли, вообще последняя пакость, - возразил Саша и подчеркнул свою мысль звонким хрустом вафли. С минуту они шли молча, утаптывая под ногами скрипящий снег, но вскоре Генрих опять заговорил, выплескивая быстро вскипевшую пену мыслей: - Нет, это всё-таки уму непостижимо! Весь этот твой стоицизм — вставать по воскресеньям в шесть, мытьё холодной водой, какой-то уксус по утрам или что ты там пьёшь — ну зачем тебе это? Неужели не настрадался тогда, всё время ищешь, где бы ещё себя помучить, да чтобы оправдаться, будто бы полезно! Мазохист ты, вот как это называется. Саша улыбнулся: - Выходит по-твоему, что и тебя я ради этого принял? Чтобы ты мучил меня этими глупостями? Какую-то идеологию ещё удумал…мне просто захотелось мороженого, какой же тут стоицизм? Генрих несколько стушевался от добродушного тона, которым были сказаны эти слова, и ответил, пряча подбородок в лисий воротник: - Ну, не всё же только тебе меня поучать, надо иногда и местами меняться. Ты же понимаешь, я беспокоюсь…это…за твое здоровье. Холод, все дела, ну мало ли чего, а ты себя не бережешь, так хоть я буду. Саша рассмеялся, хотя резко захотелось Генриха обнять — но это позже, это не на людном бульваре — и сказал: - Узнаю оригинальность мысли — кто бы ещё сравнил лакомство с самоистязанием! Генрих насупился в воротник: - Холодное — все равно холодное, даже будь оно тысячу раз деликатесом. - Если тебя так волнует мой температурный режим, то уверяю, когда мы вернёмся, я дам тебе все возможности меня согреть, - в Сашином голосе на мгновение зашелестел столь редкий для него сластолюбивый и хитрый бархатец, и тут же сменился простым, почти юношеским: - может, всё-таки откусишь мороженку? *** Если у Саши Белова относительно мороженого была натуралистическая гипотеза, то у Генриха в сравнении была скорее философия — и не иначе как эпикурейской направленности, хотя и с допущениями. Во-первых, есть мороженое на улице он считал возможным только в неистовую жару. С точки зрения Белова это было в высшей степени непрактично — мороженое быстро таяло, текло по рукам, куски глазури сползали вниз, норовя что-нибудь бесславно испачкать шоколадным пятном. Генрих же находил в этом странное и детское удовольствие, готовый чуть ли не соревноваться на то, кто сильней измажется. - И кто же считается проигравшим? - спросил Саша, когда Генрих озвучил такое предложение. - Тот, кто отказался участвовать, - торжественно сообщил Генрих. Когда они в один жаркий день наконец купили по эскимо, Генрих позволил себе предвкушать, как в укромном уголке парка или арке темного переулка будет слизывать остатки мороженого с лица Саши, но к концу эскимо стало ясно, что мечтаниям не суждено было сбыться, потому что Белов ни раз не капнул, не упустил куска глазури и не измазался даже самую малость. - Ну что же ты как оловянный солдатик, - вздохнул Генрих, когда мороженое кончилось и ему пришлось активно вытираться платком, пока Саша шел ни в чем не бывало, будто не было никакого тающего эскимо. - У оловянного солдатика как раз бы все и полилось. А мы и не из таких передряг выбирались. Тут главное — секрет знать!.. - ответил Саша хрипловатым от мороженого голосом. Генрих потом не раз силился выпытать у Саши секрет, как съесть в жару эскимо совершенно бесследно, но Саша держал его настолько ревностно, что постепенно Генрих прекратил расспросы — а потом пришла зима и актуальность проблем тающего мороженого отпала сама собой. Вообще, за исключением редких действительно жарких дней, Генрих предпочитал потреблять мороженое не как сладость прогулочную, но домашнюю. В праздничные дни, когда мороженое появлялось на столе, Генрих, вместо того, чтобы ложкой аккуратно брать его понемногу, принимался нещадно его давить и вертеть на тарелке, пока оно не превращалось в липкую и густую жидкость, которую Генрих затем пил через край. Впервые это произошло на день рождения Белова, который справлялся в самом узком кругу их двоих, Сашиной матери и тётки — и при виде Генриховых действий с дефицитным десертом Саша побледнел и сидел совершенно неподвижно, не трогая содержимое собственной тарелки, и холодным, напряжённым взглядом наблюдая за реакцией родственниц, будто боясь их неудовольствия. Потом, когда они были вдвоем, Саша выразил свои измышления на этот счёт, чем вызвал у Генриха громкий смешок: - Герр майор с седыми висками боится, что ему запретят дружить с плохим мальчиком, ну и дела! - При чём здесь запретят, это всего лишь вопрос приличий. К тому же, это может бросить тень и на мои личностные качества. - Это, прости меня, как? - Выбрал же я себе такого друга, который за столом ведёт себя кое-как. Что-то это обо мне да говорит. Генрих закатил глаза: - Говорит это только о том, что твой друг не любит морозить себе зубы — новые, знаешь ли, не вырастишь! И вообще, - добавил он уже нежнее, кладя руку на Сашино плечо: - друзей, может, и выбирают, но любовь… Саша мягко усмехнулся: - Ты просто не веришь, что если бы это был выбор, то он пал бы на тебя, - и ладонью накрыл руку на своём плече. - Нуууу…немножечко всё-таки верю. К слову о приличиях — у тебя на столе, кажись, мороженое оставалось, пойдёшь доедать? fin