Однажды после тренировки

Раздевалка была почти неосвещённой: только узкая полоска света из-под двери и тусклая лампочка над зеркалом. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом пота и хлорки. Каждый удар сердца Огури отдавался в ушах громче, чем её собственное дыхание. Тамамо ещё не успела полностью снять майку: ткань застряла на локтях, обнажив грудь. Соски уже затвердели от холодного воздуха и предчувствия. Когда Огури рывком прижала её спиной к шкафчику, возвышаясь, металл обжёг кожу ледяной волной, а в следующую секунду по телу Тамамо прокатился жар: огромный, пульсирующий член Огури прижался к её животу через тонкую ткань шорт, обжигающий, как раскалённый прут. – Ты чувствуешь? – прорычала Огури, вдавливаясь сильнее. – Это всё из-за тебя. Из-за того, что ты снова виляла задницей перед всеми. Тамамо хотела что-то ответить, но Огури уже сорвала с неё остатки одежды. Холодный воздух ударил по мокрой киске, и в тот же миг в неё вошли — одним движением, без подготовки. Тридцать сантиметров раскалённой стали вонзились внутрь, растягивая стенки до боли, до ощущения, что её разрывают пополам. Головка члена ударила прямо в шейку матки, и Тамамо ощутила, как внутри всё вспыхнуло: одновременно острая боль и невыносимое, животное удовольствие. – А-а-ах… Огури… ты...слишком… большая, так глубоко… я не могу… – Сможешь, терпи. Каждый толчок был как удар молота. Огури входила до упора, и Тамамо чувствовала, как головка вдавливается в матку, как член пульсирует внутри, как её внутренности перестраиваются вокруг этой невероятной толщины. Влагалище жгло от растяжения, но каждый раз, когда Огури почти выходила, пустота была невыносимой — и следующий толчок приносил облегчение и новую волну боли. Огури наклонилась и впилась зубами в шею. Сначала лёгкий укус — потом всё сильнее, пока кожа не лопнула, и Тамамо не почувствовала тёплую струйку крови. Боль от укуса смешалась с болью внутри, и она задрожала, вцепившись ногтями в спину Огури. – Метка, – прошептала Огури, проводя языком по кровоточащему следу. – Ещё одна. Засосы на груди были медленными, мучительными: Огури втягивала кожу, сосок, пока Тамамо не начинала всхлипывать от переизбытка ощущений. Каждый засос оставлял горячее пятно, которое потом пульсировало в такт сердцу. Когда Огури впервые кончила, Тамамо почувствовала это всем телом: член внутри стал ещё толще, задрожал, а затем — обжигающий поток. Сперма хлынула мощными толчками, прямо в матку, горячая, густая, невероятно много. Она ощущала каждый выброс: раз, два, три… восемь сильных струй, пока её живот не начал ощутимо теплеть и округляться. Давление внутри росло, матка переполнялась, и Тамамо всхлипнула, чувствуя, как её буквально накачивают изнутри. – Смотри, – Огури положила ладонь на вздувшийся живот и надавила. Тамамо вскрикнула: сперма внутри перекатывалась, давила на стенки, и это было одновременно ужасно и невероятно возбуждающе. Второй оргазм был ещё сильнее. Огури перевернула её лицом к шкафчику, прижала грудью к холодному металлу — соски от холода и трения стали каменными — и вошла сзади. Теперь член входил под другим углом, ещё глубже, прямо в самую глубину. Каждый толчок отдавался в позвоночнике Тамамо, в зубах, в кончиках пальцев. Сперма из первого раза начала вытекать, стекать по ногам густыми белыми каплями, но новая порция тут же заполняла всё пространство. Третий раз — на скамейке. Огури села, посадила Тамамо сверху и просто опустила её всем весом. Гравитация сделала своё: член вошёл до самого конца, головка продавила шейку матки и вошла внутрь самой матки. Тамамо закричала — ощущение было таким, будто её пронзили насквозь. Она чувствовала каждый миллиметр, каждую вену на члене, каждое биение. Когда Огури кончила в третий раз, Тамамо уже не могла дышать. Сперма лилась бесконечно, живот раздулся так, что кожа натянулась и блестела. Она ощущала тяжесть внутри, тепло, давление — как будто её действительно наполнили до краёв. Когда Огури наконец вытащила член, из растянутой, красной киски вырвалась густая белая река, но большая часть осталась внутри: живот оставался округлым, тёплым, пульсирующим. Тамамо дрожала, прижатая к груди Огури. Каждый укус, каждый след горел на коже. Шея была в багровых следах, грудь — в синяках и кровоподтёках, бёдра — в отпечатках пальцев. Она чувствовала себя помеченной, заполненной, сломанной и одновременно — впервые за долгое время — полностью принадлежащей. – Теперь ты пахнешь мной, – тихо сказала Огури, проводя пальцами по вздувшемуся животу. – И будешь пахнуть ещё долго. Пока я не разрешу иначе.