Без названия

В Портовой Мафии «Двойной черный» был легендой. Но за легендами редко видят людей. А Чуя Накахара, несмотря на всю свою разрушительную силу, был всего лишь человеком — низкорослым шестнадцатилетним юнцом с глазами, полными затаенной бури, и душой, испещренной старыми шрамами. Его боязнь прикосновений была хорошо скрыта под слоями гнева и бравады. Он носил высокие воротники, длинные пальто и перчатки не только для стиля, но и как доспехи. Но самое главное — он держал дистанцию. Физическую и эмоциональную. Дазай Осаму, его партнер, видел в этом вызов. Игра с Чуей была его любимым развлечением. А что может быть веселее, чем дразнить того, кто явно этого не выносит? — Ой, смотрите-ка, наш портовый карлик сегодня опять ворчит, — певуче заметил Дазай, заходя в кабинет. Он легко подошел сзади и обхватил Чую за плечи, прижимаясь подбородком к его макушке. — Такие маленькие, а такие сердитые. Чуя замер. Не так, как замирают перед ударом. А так, как замирает мышь, почуявшая кошку. Его дыхание перехватило, сердце заколотилось где-то в горле. Все внутри сжалось в ледяной ком. — Отстань, — выдавил он, голос дрогнул. — А что такого? — Дазай, смеясь, лишь сильнее сжал объятия, его пальцы впились в тонкую ткань рубашки Чуи. — Просто показываю партнерскую привязанность. Или наш грозный ураган боится маленьких объятий? Он не видел, как побелели костяшки пальцев Чуи, сжатых в кулаки. Не видел паники в его глазах. Для Дазая это была невинная шутка. Для Чуи — унизительное, пугающее напоминание. Пальцы, сковывающие его. Чужое дыхание на шее. Беспомощность. С силой, которой хватило бы, чтобы сломать Дазаю руку, Чуя вырвался. Он отпрыгнул на несколько шагов, его грудь тяжело вздымалась. — Не трогай меня! — его голос прозвучал резко и высоко, почти по-детски. Дазай лишь поднял бровь, ухмыляясь. «Какой чувствительный». С этого дня это стало их ритуалом. Дазай находил способы нарушить его границы: «случайно» задевал за талию, проходя мимо; в тесном лифте прижимался к нему всей массой, притворяясь, что не удерживает равновесие; мог в разгар спора схватить его за запястье. Каждый раз Чуя вздрагивал, как от удара током, отстранялся, его лицо искажала гримаса отвращения и страха. И каждый раз Дазай смеялся, списывая все на его «странности» и «нелюдимость». — Ты как дикая кошка, Чуя, — говорил он, наблюдая, как тот в очередной раз отпрянул от его протянутой руки. — Такая маленькая, шипит и шерсть дыбом. Это же мило! Чуя молчал. Сжимал зубы до хруста. Он пытался отстраниться, стать холодным и недосягаемым. Но Дазай был навязчив, как болезнь. И с каждым таким «прикосновением в шутку» старые раны кровоточили сильнее. Перелом наступил на крыше, после тяжелого задания. Дазай был в ударе и в своем обычном, развязном настроении. — Ну что, карлик, отличная работа сегодня! — он раскинул руки и быстрым, неожиданным движением схватил Чую в охапку, подняв на несколько сантиметров от земли, кружась с ним, как в дурацком танце. — Надо же отметить! Для Дазая это была просто очередная шутка. Глупая, может, даже милая. Для Чуи это был триггер. Полный, окончательный. Его мир сузился до точки. Запах Дазая, его руки, сжимающие его тело, чувство полного отсутствия контроля. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли темные пятна. Он услышал не голос Дазая, а другие, грубые голоса из далекого прошлого. Почувствовал не дружеские объятия, а сковывающую, отбирающую волю хватку. Он не кричал. Он издал тихий, сдавленный звук, полный такого первобытного ужаса, что Дазай мгновенно отпустил его, как обжегшись. Чуя рухнул на колени, его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Он обхватил себя руками, пытаясь стать меньше, спрятаться. Слезы, горячие и беззвучные, хлынули из его глаз ручьями. Он не рыдал, он задыхался, его трясло, как в лихорадке. Дазай стоял над ним, ошеломленный. Он видел, как отстраняется Чуя. Видел его раздражение. Но эта… эта *паника*? Это был не просто испуг. Это был крах. И тут все пазлы сложились в уме Дазая с леденящей душу ясностью. Все его «шутки», все прикосновения, все подколки о его росте и хрупкости. Он не просто дразнил партнера. Он, с идиотским, слепым легкомыслием, снова и снова засовывал руки в открытую рану и удивлялся, почему она кровоточит. «Маленький». «Карлик». «Хрупкий». Его слова эхом отдавались в тишине, приобретая новый, уродливый смысл. Он не просто дразнил его рост. Он подсвечивал его уязвимость. Его беспомощность. — Чуя… — имя сорвалось с его губ шепотом. Впервые в жизни Дазай Осаму почувствовал себя полным и окончательным подонком. Он медленно, очень медленно опустился на корточки перед дрожащим парнем, стараясь не делать резких движений. — Мне… мне так жаль, — прошептал он, и слова казались пустыми и бесполезными. — Я не думал… Я не знал, что это так… Он не мог даже договорить. «Что это так серьезно?» Все было серьезно. Он просто отказывался это видеть. Чуя не смотрел на него. Он смотрел сквозь него, его взгляд был пустым и далеким, полным отражений прошлых кошмаров. — Уйди, — выдавил он, голос был хриплым и разбитым. — Пожалуйста… не смотри на меня. Но Дазай не ушел. Он остался сидеть на холодном бетоне крыши, соблюдая дистанцию, которую так яростно пытался нарушить все это время. Он смотрел, как самый сильный человек, которого он знал, разваливается на части из-за его жестокой, бессмысленной игры. И в тот момент Дазай Осаму поклялся себе, что больше никогда — *никогда* — не переступит эту черту. Даже в шутку.