Amor Interdictus

      Воздух в комнате Мегуми пах остывшим чаем, учебниками и тишиной. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь окно, окрашивая все в золотистые тона уходящего дня. Сакура Хатаке, уткнувшись носом в конспект по классической литературе, краем глаза наблюдала, как ее однокурсник что-то сосредоточенно чертит на полях. Учеба перед выпускными экзаменами была их общим ритуалом — спокойным, привычным, безопасным.       И именно в этот миг безопасность рухнула.       Дверь в прихожую открылась беззвучно, но Сакура почувствовала это — смена атмосферного давления, легкий сквозняк, веющий запахом улицы, дорогого парфюма и чего-то неуловимого, сугубо мужского. Ее сердце, глупое и непослушное, совершило в груди кульбит, замерло, а потом забилось с такой силой, что она боялась, будто Мегуми услышит этот стук.       Тоджи Фушигуро.       Он прошел в гостиную, не заглядывая в комнату сына, но его присутствие заполнило собой всю квартиру. Сакура не видела его — лишь слышала низкий, бархатный голос, отдающий какое-то распоряжение по телефону. Этот голос проникал куда-то глубоко внутрь, заставляя трепетать каждую клеточку.       — Отец вернулся, — безразлично констатировал Мегуми, не отрываясь от тетради.       Сакура лишь кивнула, боясь, что ее собственный голос выдаст ее. Она прикусила губу, стараясь дышать ровнее. Это было безумием. Чистейшей воды безумием.       Их первая встреча случилась здесь же, пару месяцев назад. Она пришла к Мегуми готовиться к пробному тестированию. Тоджи вышел из кабинета, и ее взгляд столкнулся с его глазами цвета спокойного глубокого океана. У него тогда волосы были чуть длиннее, почти до плеч, и одна прядь выбивалась, касаясь скулы. Он кивнул ей с вежливой, отстраненной улыбкой:       — Не мешайте, ребята, — и прошел мимо.       А она так и осталась стоять с раскрытым ртом и ощущением, будто кто-то выжег у нее внутри все содержимое, оставив лишь пепел и навязчивый, пьянящий образ.       С тех пор так и было. Каждый ее визит был тайной надеждой его увидеть. И каждый раз, видя его, она испытывала одну и ту же смесь восторга и муки.       Она поймала его взгляд в коридоре, когда шла на кухню за стаканом воды. Он стоял, прислонившись к косяку, и листал почту. Высокий, невероятно статный, в идеально сидящем темном костюме. Он был воплощением всего, чего она не знала и не понимала — мира взрослых, власти, уверенности.       — Сакура, верно? — его голос прозвучал тихо, но ясно.       Она вздрогнула, сжимая стакан так, что костяшки пальцев побелели.       — Да. Здравствуйте, Фушигуро-сан.       — Мегуми не слишком вас загружает… с этими экзаменами? — он оторвал глаза от конверта и посмотрел на нее. Его взгляд был проницательным, оценивающим, но без капли неуважения. Просто... констатация факта. Девочка. Подруга сына. Часть другого, далекого от него мира.       — Нет, все в порядке. Мы помогаем друг другу, — выдавила она, чувствуя, как горит лицо.       — Это хорошо, — он мягко улыбнулся, и в уголках его глаз легли лучики морщин. Морщин, которых у нее еще не было и не могло быть. Каждая из них была историей, прожитым годом, частью той пропасти, что их разделяла. — Не перенапрягайтесь.       Он кивнул и прошел мимо, оставив после себя шлейф аромата и сжавшийся комок нервов в ее груди.       — «Ему тридцать шесть, — безумственно пронеслось в голове у Сакуры. — Тридцать шесть. А мне семнадцать. Девятнадцать лет разницы»       Она мысленно повторяла эти цифры, как заклинание, как приговор. Это не была просто цифра. Когда он, двадцатилетний, впервые взял на руки своего новорожденного сына, она, годовалая, делала свои первые шаги. Когда он строил карьеру, хоронил ошибки молодости и, возможно, кого-то любил, она собирала паззлы в детском саду. Он был мужчиной с ребенком, когда она пошла в первый класс, с большими белыми бантами и новым ранцем. Это не просто цифра — это целая жизнь, стоящая между датами их рождения. Его жизнь. Жизнь, в которой для нее не было и не могло быть места.       Вернувшись в комнату, она села на пол, прислонившись спиной к дивану. Мегуми что-то говорил о формулах, но она не слышала. Она слышала только эхо его голоса и чувствовала на своей коже призрачное прикосновение его взгляда.       — Ты в порядке? — спросил Мегуми, нахмурившись. — Ты вся красная.       — Душно, — прошептала она. — Просто... душно.       Ей хотелось кричать. Кричать от осознания всей нелепости и безысходности своего чувства. Она влюбилась в тень, в идеал, в человека, который был для нее как вершина горы — видимой, прекрасной, но недосягаемой. Он был олицетворением зрелости и силы, а она — всего лишь девочка-подросток с несложившейся жизнью и экзаменами по литературе.       Позже, собирая вещи, она снова увидела его. Он стоял у большого окна в гостиной, смотря на ночной город. Его профиль в свете луны казался высеченным из камня — четкий, сильный, отчужденный. Он держал в руке бокал с темным вином. Настоящее вино, а не сладкий коктейль из соседнего магазина, который она пробовала с подругами.       Сакура замерла на пороге, глотая воздух. В этот миг он был так прекрасен, что больно было смотреть. Прекрасен своей недоступностью, своей инаковостью, всей той пропастью, что лежала между ними. Он почувствовал ее взгляд и медленно повернул голову. Его глаза встретились с ее. На секунду в них мелькнуло что-то — не удивление, не раздражение, а скорее... легкая заинтересованность, любопытство к этому застывшему в его гостиной юному созданию с глазами, полными бури.       Но это длилось лишь миг. Он снова стал тем самым вежливым отцом ее друга.       — Уже уходите? — спросил он. — Будьте осторожны по дороге.       — Спасибо. Спокойной ночи, Фушигуро-сан.       — Спокойной ночи, Сакура.       Она вышла на улицу, где начинался мелкий, осенний дождь. Капли падали ей на лицо, смешиваясь с горячими, горькими слезами, которые она больше не могла сдерживать. Она любила его. Безответно, безнадежно, идиотски. Она любила человека, который был целой жизнью впереди. И эта жизнь была самой прочной стеной, какую она только знала.       Она шла под дождем, а ее сердце, разбитое и преданное самой себе, сжималось в груди, понимая, что единственное, что ей осталось — это унести это чувство с собой, как уносят самый ценный и самый болезненный секрет. Секрет семнадцатилетней девочки, влюбленной в луну, которая светила ей с недосягаемого неба.

      

***

      Пять лет — это целая вечность, когда тебе семнадцать. И всего лишь миг, когда ты смотришь на нее со стороны своей, уже устоявшейся жизни. Для Сакуры эти пять лет были наполнены шумом университетских коридоров, ароматом свежеотпечатанных учебников, бессонными ночами перед сессией и тихим, постоянным жжением в груди, которое не желало утихать.       Они с Мегуми поступили на один факультет. Их дружба, проверенная временем и общими академическими баталиями, лишь окрепла. Они были идеальным тандемом: он помогал ей с сухой, неумолимой логикой точных наук, а она возвращала долг, разжевывая ему сложные философские концепции и вычитывая его лаконичные, как телеграмма, эссе. Они часами сидели в библиотеке или в квартире Фушигуро.       И каждый раз, когда Сакура слышала низкий голос в прихожей, ее сердце проваливалось в пропасть, которую она так и не смогла засыпать за все эти годы.       Ей было двадцать два. Она расцвела, как обещал ее юношеский силуэт. Юная угловатость сменилась изящными линиями, взгляд стал глубже, осознаннее. Подруги завидовали ее внешности, однокурсники пытались пригласить на свидания. Но все это разбивалось о неприступную скалу ее молчаливой, безнадежной любви.       Тоджи Фушигуро почти не изменился. Время, безжалостное к большинству, было к нему великодушно. Лишь несколько новых морщинок у глаз, да волосы стали короче, открывая высокий лоб и четкие линии челюсти. Эта прическа делала его моложе и одновременно еще более недосягаемым — теперь он выглядел как ухоженный, успешный мужчина в самом расцвете сил, а не как загадочный красавец с шелковистыми прядями, падающими на плечи. Он был ясен, как день, и так же далек.       Их отношения не сдвинулись с мертвой точки. Он был добр. Черт возьми, он был так добр, что это было почти жестоко.       Однажды они с Мегуми засиделись над сложным проектом до полуночи. Шел дождь, и такси в такой час были нарасхват.       — Я отвезу Сакуру, — раздался спокойный голос из глубины квартиры. Тоджи стоял там, держа в руках ключи от дорогой, но не кричащей иномарки. — Нечего девушке одной в такое время.       Мегуми, уже привыкший к молчаливой отцовской опеке, лишь кивнул:       — Спасибо, папа.       Поездка в салоне автомобиля, пахнущего кожей и его парфюмом, была одновременно раем и адом. Он вел машину уверенно, одной рукой. Дождь струился по стеклу, превращая огни города в размытые блики.       — Университет не сломил? — спросил он, нарушая тишину.       — Пока держусь, — улыбнулась она, и голос не дрогнул.       Она научилась этому. Научилась скрывать дрожь в пальцах, сжимая их в кулаки, и делать свое лицо маской спокойствия.       — Мегуми говорит, ты его единственный спасательный круг в океане гуманитарных наук. Он бы сам никогда не признался, но я вижу, как он ценит вашу дружбу.       «Дружбу». Всегда дружба. По отношению к нему с сыном. Она была частью пейзажа его жизни, связанной с его сыном. Не самостоятельной единицей.       — Мы просто хорошо дополняем друг друга, — ответила она, глядя на его руки на руле. Сильные, с длинными немного грубоватыми пальцами. Руки, которые умели держать и отпускать. Руки, которые никогда не прикоснутся к ней так, как ей того хотелось.       Они заговорили о новом фильме, который получил награду на недавнем фестивале, о книге, которую он случайно упомянул, и она, запомнив название, позже прочла. Диалог был легким, непринужденным. В двадцать два она могла поддержать разговор наравне. Она была умна, начитана, у нее сформировалось свое мнение. И он слушал ее внимательно, без снисхождения, с которым говорят с детьми.       И в этом была новая, изощренная пытка. Раньше мука была в ее несостоятельности, в том, что она была просто девочкой. Теперь она была взрослой, интересной девушкой, почти женщиной. И это ничего не изменило.       Он видел в ней умного собеседника. Возможно, даже друга своей семьи. Почти как младшую сестру. Добрый, заботливый взрослый, который беспокоится о дочери своих знакомых. Не больше и не меньше. Он остановил машину у ее дома.       — Спасибо, Фушигуро-сан, — сказала она, распахивая дверь. Холодный влажный воздух ворвался в салон.       — Всегда пожалуйста, Сакура. Береги себя.       Он улыбнулся ей. Той самой мягкой, вежливой улыбкой, которая не означала ровным счетом ничего. Улыбкой, которая ставила точку. Границу.       Она вышла и закрыла дверцу. Машина плавно тронулась и растворилась в ночи и дожде. Сакура стояла под струями воды, не чувствуя холода. Внутри нее была лишь знакомая, до боли привычная пустота. Пять лет прошли. Она выросла. Она изменилась. А его машина все так же уезжала от нее, оставляя ее одну на мокром тротуаре. И ее чувства, такие же взрослые и неизменные, как и он сам, оставались с ней. Ее вечный, несвоевременный дождь.       Дверь в квартиру закрылась с тихим щелчком. Тоджи сбросил пальто и направился на кухню, чтобы налить себе стакан воды.       Мегуми, все еще сидевший за столом с разбросанными конспектами, тихо хмыкнул, не поднимая глаз от учебника.       — Отвез?       — Естественно, — так же лаконично ответил мужчина.       В тишине, последовавшей за этим кратким диалогом, повисло невысказанное. Мегуми видел гораздо больше, чем ему показывала подруга. И он немного даже сочувствовал ей, наблюдая уже не первый год, как замирает ее улыбка и учащается дыхание при звуке шагов отца в прихожей. Эта странная, напряженная нежность, которой была охвачена Сакура в их доме, давно перестала быть для него секретом. Она была тихим призраком, обитавшим в промежутках между их шутками и спорами об учебе.       Но если уж это заметил он, человек, не склонный к излишней рефлексии на чужие эмоции, то Мегуми почти не сомневался: Тоджи тоже в курсе. Или, как минимум, точно догадывается. Его отец обладал почти животной интуицией, умением считывать людей с полуслова, с полувзгляда. Он, выживший в самых суровых условиях и научившийся читать чужие души как открытые книги, вряд ли мог пропустить такую очевидную, пусть и тщательно скрываемую, привязанность.       И эта мысль заставляла Мегуми испытывать странную смесь неловкости и любопытства. Как его отец реагирует на это? Замечает и игнорирует из вежливости? Или, быть может, в глубине тех невозмутимых глаз таится что-то еще — некое понимание, легкая усмешка, а может, и тень той же неловкости? Он не решался спросить. Некоторые стены в их общении были возведены давно и для того, чтобы их не рушить.       Тем временем Фушигуро старший, оставшись один в гостиной, все же подошел к большому окну, за которым все так же нудно моросил осенний дождь. Он стоял, беззвучно выпивая воду, и его взгляд был устремлен в никуда. Изгиб его рта со шрамом в уголке чуть тронула почти невидимая улыбка. Да, он знал. Конечно же он знал с того самого дня, когда поймал на себе первый украдкой, испуганно-восторженный взгляд семнадцатилетней девочки. Он чувствовал эту трепетную ауру влюбленности, исходившую от юной подруги сына. Она была милой, этим чувством, как милым бывает первый снег — чистым, наивным и обреченным растаять, не оставив следа.       Он не подавал вида. Не потому, что ему было неприятно или неловко, а потому, что это было... безопасно. Для них обоих. Любая его реакция — поощрение, отторжение, простое признание — могла бы разрушить хрупкое равновесие, в котором существовала Сакура. Сломать ту хрустальную вазу, которую она так бережно несла все эти годы. А он, как ни странно, не хотел ей боли. В его жизни было достаточно грубости и безжалостности, чтобы по собственной воле добавлять их в столь беззащитное и, по сути, безобидное чувство.       Он видел, как она взрослела, как училась скрывать дрожь в руках, как ее умные, взрослые ответы на его вопросы все еще не могли скрыть того юношеского замирания, когда их пальцы случайно соприкасались, передавая чашку чая. Это было трогательно. И немного грустно. Так что он продолжал играть свою роль — роль снисходительного, немного отстраненного взрослого, позволяя ей хранить ее секрет.       Потому что иногда единственная милость, которую можно предложить безответной любви, — это притворяться, что ты о ней ничего не знаешь. Оставлять ей ее иллюзию тайны, ее достоинство в этом молчаливом страдании.       Он отпил последний глоток воды и поставил стакан. Дождь за окном, казалось, стихал. Так же, как когда-нибудь, он знал, утихнет и это тихое, безответное чувство в груди у Сакуры.        А до тех пор его роль была простой и ясной: быть непроницаемой скалой, о которую разбиваются волны, даже не подозревая, что скала чувствует каждое их касание. И хранит их след в виде едва заметной, прохладной влаги.