Ненависть

      В голове моей вертелось только одно слово: ненависть. Дайте-ка мне рассказать, как же я ненавижу этого сукиного сына. Если бы на каждом атоме, на каждой клетке, на каждом микроне, из которых я состою, было бы выгравировано это послание, оно не отразило бы и десятой части того, что я чувствую. Я презираю его. Каждое действие, вздох. Каждый бляткий волос на его голове.       Аластор никогда не признает, что проебался, и проебался капитально. Нет, ведь это же так просто сказать: «Я был не прав». Мне бы этого не хватило, но на определенный процент, на крошечную долю я стал бы к нему относится лучше. По крайней мере я видел бы перед собой человека — бывшего. В нем нет ничего: ни мужского, ни людского. Жалкое ничтожество, застрявшее в теле третьеклассника.       Ему не стоило говорить того, что он сказал. Имей он хотя бы три айсикью, Аластор бы промолчал. Ведь это так просто — держать язык за зубами!       Помню, меня он заебал, и я приказал Валентино:       — Засуньте ему дилдак в жопу, задрал ей черту.       Какое наслаждение был видеть, как блядская сука принимает в себя монструозных размеров хуй. Вот это я называю наказанием после смерти. Кара небесная, что б ее.       Но н-е-ет! Разве это остановило бы его? Он продолжал скалиться, показывать, какой же он манипулятор доморощенный, какой же он игрок, а мы все неписи.       — Это все на что ты способен? — спросил он, усхмыляясь.       И голос его — острый, как нож. Не в хорошем смысле: он противный и дребезжащий, будто меня в уши ебут с проворотом.       — Тебе не хватило? У меня есть еще несколько.       Ха! — воскликнул он.       Его растраханная коричневая дырка кровила, как небо, блять, над адом. Вывороченные кишки вытекали вместе с дерьмом и желчью, которой сочилась его речь. О, теперь я понял откуда она берется: из жопы — вот откуда.       Я хочу покаяться. Мне стыдно, что я когда-то… Блять, что я посмел нахуй считать его за кумира. Возможно даже испытывать к нему что-то. Пиздец нахуй — как они это говорят? И в бурной юности своей, был жертвой глупых заблуждений и обольстительных речей? Только нихуя не обольстительных. Мне будто на глаза неведомая рука сценариста — мне ли не знать, как это работает — надела повязку. Создав у себя в голове совершенно нереальный образ Аластора, я хотел быть на него похожим.       Теперь я могу себе сказать: на что ты хотел быть похожим? На этого дерьмоеда? Он отказывался от нормальной еды и я сказал:       — А ты, батенька, говна пожуй.       А он мне и ответил:       — Ха-ха, ну посмотрим!       Мало дерьмодемон знал, что я человек слова. Отыскав на улицах города покрытую струпьями лепры нищенку, больную дизентерией, я привел ее к себе в дом и заставил ее испражниться на тарелку. В говне шевелились белые, похожие на фунчозу, черви. Я обмакнул в желтоватый сок кусочек хлеба, поддел тепленький столбик с кусочками непереваренных семечек вилочкой и поднес ему ко рту:       — Ешь?       Я видел, как его губы нервно сжались. Я человек прямой, как топографическая линейка, и на меня слабо действуют манипуляции. Теперь. А достаточно было всего лишь подрасти. Вау!       — Ха! — он открыл рот и прожевал испражнения.       Вот это я называю — приверженность к образу. Ну извинился бы он — я бы все еще вылил это на голову ему бы, но есть не заставил.       Рот Аластора напоминал общественный сортир. Я просверлил в его зубах дырки, чтобы дерьмо скапливалось в эмали и гнило, заражая нервы. Вся челюсть у Аластора покрылась нарывами и нездорово-синими, гниющими келоидами. Разбухшими, сочащимися геморрагической жидкостью.       После я поочередно с Валентино трахал его до потери пульса, а потом сидел на примятой кровати, нервно прикуривая папиросу.       Я не замечал в себе садистских наклонностей раньше. Убивал — да, но не глумился. Но какое наслаждение было раскрыть прыщавые полужопицы и увидеть посередине вывороченную дырку с опухшей, кровящей бахрамой. Мы пар-р-рвали ему парус ножкой от стула, разлохматили кишку до того, что из открывшегося свища хлестал гной. Это прям вау: кулак мог спокойно протиснутся.              Да, я не замечал за собой садистких наклонностей. То ли ад свел меня с ума, то этот ублюдок. Но я ни разу не пожалел, когда отпилил Аластора ноги, оторвал руки и, замотав культи скотчем, заставил его ходить на полусогнутых по беговой дорожке. Ошейник я привязал к ручке — Аластор падал, бился отваливающимся подбором о пол, но лица не терял. Ему уже трудно было улыбаться, но он из всех сил старался.       Теперь я думаю: может, я и есть его наказание? Хочется верить.       Смотря на скулящего недоумка, я невольно начинал задумываться: и на это я потратил лучшие годы? Да у него собственная рука третий день в жопе разлагается! А я ведь нахуй слушал его. Мне казалось, что он кто-то значимый. Если он недооценивает меня, значит, во мне проблема… Как хорошо, что все переменилось.       Теперь, сидя здесь, в своей слишком одинокой квартире, я думаю: нет, мне хватило мучений Аластора. Я подумал об этом и со вздохом спустил себе на живот.