Железные мальчики II

Володя выбрался из душа и, держась за стенку, пошел — скорее по-стариковски зашаркал — в свою комнату к кровати. Упал, завернулся в одеяло и под закрытыми глазами вспыхнули разноцветные искры. От усталости затошнило и Володя со стоном повернулся на бок. Двое суток он провел в локомотиве, с небольшим, на самом-то деле отдыхом. Это было не по ТБ и вообще он был не обязан, но людей не хватало, из-за аварии на Хатах ПДСы пустили по другим ниткам, а товарняки с Хатов вообще задержали на парке. Володя бы с удовольствием остался на Савошной — спать, но его разбудили и сказали «ахтунг, горим, поднимай свою задницу, вперед в кабину». Он мог бы возмутиться, сказать про охрану труда, но не сказал: взаимовыручка была основой их работы. Так что, когда полумертвый Володя выпал из кабины на родном Жаровне, дошел до конторы, то ему ткнули в руки бумажку с оповещением о смене его личного графика и отправили спать. За двоесуточную смену ему, вместо привычных двух дней выходных, отсыпали четыре. Ваське нужно было написать и сказать, но у Володи сил даже пожрать не было. Он едва дошел до дома — шесть соток и в прошлом веке построенная побеленная кирпичная хатка — едва принял душ и упал в койку. Спать не хотелось, несмотря на общую вымотанность — Володя знал за собой эту неприятную особенность: засыпалось ему тяжело всегда, даже если руки и ноги уже отказывали. Это Васька отрубался везде за пару минут. В груди тонко защемило: Васька, Васенька. Сидит сейчас где-нибудь в своем Крайове, на шестнадцатом этаже обшарпанной панельки, собирает рюкзак, занавесив морду патлами и закусив губу, а его мать стоит и в очередной раз уговаривает: — Вася, ну, зачем тебе эти поезда. Едешь к Володе, так поедь в плацкарте. Я тебе даже денег дам. Васька на это обычно только дергал головой и ничего не отвечал. Только перед самым выходом целовал мать на прощание и обещал: — Мам, я буду писать, честно, и кружочки скидывать. И буду аккуратным. Все, я пошел, — и легко сбегал по ступенькам вниз, презирая лифты. Володя, когда гостил у него в Крайове, несколько раз видел эту сцену, только тогда Васькина мать еще оборачивалась к нему и говорила: — Володя, ну, хоть вы на него повлияйте. Вы же машинист. Вы же понимаете, — то, что Володя был всего лишь помощником она всегда игнорировала. — Он взрослый парень, Антонина Михална, — Володя разводил руками. — Я на него управы не имею, — это было правдой: Васька отличался бараньим упрямством. Васькина мать уходила на кухню, гремела кастрюлями, а перед выходом пихала им обоим что-нибудь вкусное и крестила украдкой. Володя спрашивал Ваську не задает ли мать ему неудобных вопросов об их взаимоотношениях, на что Васька только удивленно поднимал брови: — А че ей вопросы задавать? Кент ты мой. С ЖД. Че еще? Типа, не подозревает ли она тебя в том, что ты меня совращаешь? Точно нет. Она столько девчонок видела, что ей такое точно в голову не придет. Это «столько девчонок» немного царапало. Сам Володя в отношениях был раз или два, и оба раза неудачно. В школе он был оторвой, девочки его боялись, а он не знал как к ним подступиться. Потом, в колледже уже, встречался с хорошенькой будущей проводницей — Настей, но там случилось то, что разделило его жизнь на две части. Володя не хотел вспоминать, да и память услужливо постирала худшие моменты того злополучного райда, когда пьяные в хлам Висла и Восьмерка не удержались на сцепке между хопперами и упали вниз. После того, как Володя прошел через все круги ада, вначале, когда рвал стопик, пытался оказать первую помощь (а турникеты или хотя бы бинты никто с собой никогда не брал), звонил в скорую, а потом объяснялся в полиции, размазывая сопли по лицу, получал от отца (в больнице даже пришлось давать взятку, чтобы не заявили из-за побоев) и еще пару месяцев тягался по разным инстанциям, у Володи поехала кукуха. Началась бессонница, не прекращалось тревожное чувство, от которого самым натуральным образом тошнило. Он стал дерганным и агрессивным, боялся звуков товарных поездов и гула выльников. Настя в какой-то момент не выдержала, наговорила ему всякого, из чего следовало, что он псих и ему лечиться надо. Володя не спорил. Пошел на следующий день после колледжа в колледжа же больничку, откуда его перенаправили в Крайовскую дурку — психиатр оказался достаточно сердобольным, чтобы не класть Володю в Жаровенский диспансер, откуда люди выходили овощами. Новенький корпус Крайовской психушки не обманул — там работали молодые психиатры, которые действительно были заинтересованы в том, чтобы Володя выздоровел. Еще и лечение было в частном порядке, так что карточку он себе не испортил, иначе никогда больше не сел за контроллер. В колледже взял академ, вернулся через год, доучился. Пошел работать. Встретил Ваську. Володи от усталости хватало только на щемящую нежность при мысли о том, что вечером приедет Васька. На ПДСе или в полуваге, может быть, если совсем будет туго, то на тяге. Спрыгнет где-то посреди парка, стянет перчатки, воровато пооглядывается и, махнув забор в город, вернется на вокзал как приличный человек. А Володя будет стоять на мосту и внимательно высматривать маленькую фигурку между составами. Они встретятся у здания вокзала, Васька тряхнет головой, убирая патлы с лица, улыбнется ему немного исподлобья и они пойдут домой. Отец вышел на пенсию после Нового Года и маленький домик у депо остался в полном распоряжении Володи. Раньше они кантовались тут с отцом, когда промежутки между сменами оказывались совсем маленькими, а мама жила на окраине Жаровня, в доме, где было все как полагалось: куры, свинья, огород и пара яблонь. Теперь и отец переселился туда, а Володя остался в городе, изредка их навещая. Так что у них с Васькой был целый дом. Васька как обычно выпутается из своих безразмерных шмоток, скрывающих все самое красивое в нем, останется в одной терме, и полезет в холодильник искать что-нибудь съедобное. Володя старался перед Васькиным приездом сходить к родителям, чтобы мама положила ему с собой кастрюлю борща, от которого Васька сходил с ума. С борща у них-то все и началось. Он помнил, как заменяя отца, отлучившегося в больничку, поймал патлатого шкета, спрыгнувшего с полувага. Шкет было дернулся, но Володя держал крепко, так что малому только и оставалось, что зыркнуть из-под патлов недобрым взглядом. Но Володю почему-то торкнуло. И взгляд этот, и сам шкет. Он был красивым, пусть и выглядел совсем еще мальчиком. Под огромной курткой плечо, которое держал Володя, было худым, хотя и крепким, а лицо не утратило еще подростковых черт. Зато выражение на нем было совсем уже взрослым: серьезный взгляд человека, повидавшего в своей недолгой жизни многое. Володя помнил каково это — катать ночное. Холод, редкие огни маленьких станций, пронизывающий до костей ветер, трясущийся вагон и непередаваемый вкус свободы, становящийся особенно насыщенным вместе с рассветом и рассыпающимися по ржавому металлу первыми солнечными лучами. А еще голод и недосып. Володя редко мог спать в вагоне, но он и не уставал, а вот остальным приходилось хреново. Шкет, судя по синякам под глазами, не избежал той же участи, еще и губы у него были синие, с носа текло. Володя почувствовал странное желания сграбастать шкета в охапку, отогреть его, накормить, стереть с лица это подозрительно-выжидающее выражение так, чтобы он расслабился и улыбнулся. Володе казалось, что улыбающимся пацан будет пиздецки красив. Он так и сделал. Затолкнул шкета в теплую кибитку, разогрел ему часть собственного обеда — он мог сбегать домой, а вот пацану сидеть еще неизвестно сколько. Вызванные начальником смены менты с такой неохотой приняли вызов, что ждать их можно было хоть к вечеру. Мужики, увидев кого Володя с напарником поймали, только махнули рукой. — Васек? Та это бесполезно. Через месяц снова встретимся. Я б его даже не ловил, если бы не ящик. На станции у стрелок как раз спалили трансформаторный ящик, который собственно и управлял этими стрелками. Кто это сделал — было неизвестно. Грешили на местных пацанов, тем более, что меди в ящике больше не было. Но с поличными никого не поймали. Охрану взгрели — мужики бегали по парку как ошпаренные. Отец дома исходил желчью и ругался. Так что ловили всех, даже малейше подозрительных личностей. Под горячую руку попали и несколько алкашей, и пара нариков, и даже мирная бабулька, которая решила перейти пути в неположенном месте. Трейнхопперы так вообще были объявлены врагами номер один. Кроме этого. — Так чего ты удивляешься, Володь, — старший по смене только махнул рукой. — Мы его уже лет семь знаем, если не больше. Я его вот таким вот помню, — он показал рукой совсем маленького мальчика. — Такой серьезный всегда был, молчал как партизан. Ему что не сделаешь — все как об стенку горохом. Но беспредела никогда от него не было. И пьяным его не помню. Катается и катается. Аккуратно, тихо. Мы его последний год или два и не трогали уже. Взрослый совсем, че ему уже объяснишь. От этой характеристики стало приятно. Володя помнил себя в Васькином возрасте и ему было откровенно стыдно за то, что он чудил. Про него никогда так не говорили, наоборот: опять, Леонид Васильич, твой Володька стоп-кран сорвал, поезд по главным встал или вон, Володька, по крышам бегает, а там ток! Отец лупил его каждый раз, но Володю это только распаляло делать еще большие глупости. Васька сидел в углу, подобравшись как для драки, и чего уж точно не ожидал, так это того, что его покормят. Он недоверчиво посмотрел на Володю, но борщ выхлебал весь, уткнувшись с головой в миску. Володя курил и улыбался. Потом, правда, очарование рассыпалось. Васька оказался на редкость упрямым засранцем, наглым и абсолютно неблагодарным. Володя разозлился: схватил пацана за волосы и пообещал ему самые страшные кары. А Васька смотрел на него с такой ненавистью во взгляде, что Володе стало от себя противно. И старший по смене потом его отчитал: — Никогда с ним проблем не было. Ты появился и на тебе. Батьку раз подменить надо — так будь ты, блядь, нормальным. А если он ментам скажет что ты его тут пиздил? Менты с нами сейчас не дружат, ой, не дружат. Они, суки, за любое слово зацепятся, дай им повод. Володя молчал, понимая, что старший-то прав. От воспоминаний снова стало перед Васькой стыдно, особенно если вспомнить как он шарахался от Володи в локе, когда его подсадили к ним с Михалычем на Талассу. Васька потом говорил, что это было первое принималово, где его кто-то тронул, а Володя старался быть с ним мягче, чтобы стереть к хуям ту проклятую первую встречу. Володя обычно не испытывал сантиментов — какие уж тут сантименты, если ты растешь в Жаровне, получаешь каждую неделю ремня от отца или пизды на улице. Но от Васьки его плавило, он таял и обнаруживал в себе то, чего не видел раньше: и нежность, и тепло, и заботу. Васька был свободолюбивый, какой-то даже отчаянный. Верил в свою дорогу и фартовость. Полагался на чутье, иногда противоречащее здравому смыслу и логике. Володя не мог его понять, но отчаянная вера Васьки передавалась и ему. Он хотел бы за него переживать, но не мог. Глядя на задумчивое лицо, устремленные в никуда серые глаза, потрепанный рюкзак — он видел, как сливается Васька с окружающим пейзажем товарного парка или Таласской трассы и понимал, что Ваське там самое место. И он, Володя, своими замечаниями будет только мешать. Васька, впрочем, поводов для беспокойства и не давал. Слал кружочки и голосовухи. Предупреждал перед тем как пропасть со связи. Иногда ему нужно было это — исчезнуть из реального мира и слиться со своей мифической дорогой воедино. Володя был чертовски ему благодарен за то, что Васька упрямо тянул его с собой. Готов был делиться тем, что чувствовал сам, открываться без утайки. Володя, если бы умел плакать, плакал бы от разрывающих на части чувств, которым не мог дать названия, но так просто сжимал Ваську до хруста и целовал. Васька. Вечером он его обнимет — они не виделись уже больше недели, и Володя безумно соскучился. Будь он чуть более в состоянии, то мысли были бы гораздо менее невинными, но сейчас его хватало только на то, чтобы думать про объятия, оплетающего руками и ногами Ваську в постели перед сном, про теплые губы, целующие щеки и шею просто чтобы выразить радость и привязанность. И наконец-то уснул. *** Проснулся Володя от грохота за стенкой и шагов. Плохо соображая спросонок, вытащил из брошенных на стул штанов перец, и, стараясь, чтобы не скрипнула половица, вышел в коридор: там висело зеркало, через которое было видно кусочек кухни. Мелькнули в зеркале знакомые патлы и Володя облегченно выдохнул. Васька приехал. У него были ключи и Володя глянув на часы понял, что уже не то что вечер, а почти ночь. Он забыл поставить будильник. — Привет, — Володя вышел в дверной проем, привалившись к косяку. Васька держал в одной руке казанок с гречкой, а во второй крышку, которую походу и уронил с таким грохотом. Обернулся, поставил казанок на стол, неаккуратно кинул следом крышку, и стремительно подошел, чтобы обнять. Володя обхватил его руками в ответ, склоняя голову, целуя куда-то в висок. Васька задрал башку и они поцеловались уже по-настоящему. Володю повело, в глазах потемнело и он оперся на косяк. — Эй, ты чего, — Васька удержал его за плечи. — Ты окей? — Я двое суток нормально не спал. Васька ухватил его покрепче за плечо, усадил как больного и сказал: — Ты ел? — Нет. — Дебил, — беззлобно отозвался Васька, занимаясь чайником. — Гречка скисла, мяса нет. Если яйца не стухли, то это счастье. Чая на дне, сахара нет. — Ты перечисляешь все это, чтобы сказать, что я не хозяйственный? — Нет, — Васька хмыкнул. — Я перечисляю это, чтобы сказать, что пока ты тут дрых я сходил в ваш охуенный магазин, купил все вышеперечисленное и гречку осталось только закипятить. А еще пообщался с тетей Галей. Да, сложно объяснить почему два парня неожиданно начинают проводить друг с другом все выходные. Осенью или летом можно сказать, что на рыбалку или по грибы собрались, а вот зимой… Зимой это никого ебать не должно было, но любопытные соседки все выспрашивали чего это крайовский мальчик зачастил в их захолустье. Васькина мелкость и легкая бомжеватость играла на руку и Володя шепотом, по большому секрету, объяснил, что это его друг по колледжу, которому нужно для поправки здоровья выбираться регулярно из города на природу. Денег на санатории у них нет — тут тетки сочувственно кивали головами — и поэтому он вот так вот, оздоравливается. Машин всяко меньше, чем в городе. — Ты че им про меня наплел? У меня так про здоровье выспрашивали, как врачи никогда не спрашивали. — Та ниче, прицепились, блядь, что за пацан, что за пацан. Ну я им и сказал, что я для тебя как бабушка в селе: и санаторий, и кормежка. — Вот ты дебил, — Васька, кажется, даже обиделся. — А чето поприятнее придумать не мог? — Я на смену летел, — оправдался Володя. — Дебил, — Васька ссутулился над чайником. — Ваась, — Володя хотел было подняться, но понял, что еще одних вертолетов не перенесет. — Че, Ваась, — передразнил его Васька. — Ты, блин, хоть бы башкой подумал перед тем как пиздеть. Я теперь типа бедный родственник. Ты как это придумал, а? — Ну, а что мне еще было сказать? — Ну, друган я твой. — А что мы с тобой делаем, а, друган? — Квасим. — Ну, и когда мы пьяные последний раз были? На самом деле очень давно. Васька даже смутился. — Не знаю че им надо было сказать, но явно не то, что я больной бедный сиротка. Я зимой и в горы хожу, и на ПДСах катаю, и ничего, даже не кашляю. И работаю, между прочим. И зарплата у меня больше, чем у тебя, — Васька уже очень злилися, иначе не сказал бы про зарплату. Володя помрачнел. Помогам не платили много, Володю огорчало постоянное безденежье и Васька это знал. — Придумай что-то получше. Давай, вот прямо сейчас! И чтобы поверили. — Да в твое вранье только идиот поверит! — запальчиво отозвался Васька. — Хотя да, в вашем сраном Жаровне и делать-то нечего, — он со злостью звякнул казанком по плите. — Или бухать, или катать. Он, могу сказать, что с катки отсыпаюсь. — Не надо, — осторожно сказал Володя. — А че, батю ссышься?! Типа, увидят и скажут: че, Леонид Васильич, ваш Володя с падалью водится. Мы ж тхшники — не люди. — Хватит, — рявкнул Володя. — Остынь. Ну, спизданул я, как дурак, что первое в голову пришло. Васька поставил гречку, резко метнулся к нему. Пользуясь тем, что Володя сидел и он теперь выше, растолкал ноги в стороны, вклинился между ними и навис, больно схватив Володю за короткие волосы. Кажется, к патлам друг друга у них была взаимная тяга. Володя вцепился в Васькину руку, стараясь отцепить ее, но Васька только сильнее сжал пальцы так, что стало совсем уж невыносимо. Володя отпустил его, послушно запрокидывая голову. — Слушай меня, я не маленький и работаю. И деньги зарабатываю. И сам все могу. Не вздумай меня жалеть. Вечно у тебя эта херня: Вася маленький, Васю покормить, Вася не сможет. Завали ебало с этим. Понял? Володе стало обидно — над Васькой он и правда не нависал, разве что по делу: пихал ему в рюкзак еду, если Васька втычил или лишнюю кофту — к холоду тот относился философски и готов был мерзнуть часами. — Так может мне вообще ебало завалить? — поинтересовался Володя. — Если хочешь, давай — вперед, — Васька, кривя лицо, дернул его за волосы со всей дури. Володя заорал. В шее что-то хрустнуло и резко заболело. Не помня себя от боли, Володя вырвал волосы, схватил Ваську за руку, и крутанув, заломал. Повалил на пол, вжимая лицом в деревянные грязные половицы. — Ты, сука, еще раз так сделаешь — урою. Не надо о тебе заботиться — не буду. Выметайся нахер, — Володя несколько раз с силой впечатал Ваську мордой в пол. Тот захрипел что-то, задергался. Володя его отпустил, откатился вбок, схватился ладонью за шею. Болело сильно, но крутить башкой мог, наверное, мышцу потянул. Кожу на голове саднило. Васька молча лежал на полу, не поднимая морды. Володя пнул его легонько ногой в бок. — Че ты разлегся, а? Васька не ответил, наугад махнул рукой, промахнулся, ударился пальцами о пол и зашипел. Володя поднялся, обошел его, добрался до аптечки, помня, что у мамы, кажется была какая-то мазь то ли для суставов, то ли для мышц. Может, осталась еще. Мазь действительно была, но просроченная на год. Володя открутил колпачок, понюхал — вроде не воняет. Намазал шею. Васька уже поднялся и натягивал куртку. Лицо у него было красное, правая скула немного опухла — походу синяк будет. Володя прошел мимо, задев плечом — он не мог не злится. Не так себе он представлял их встречу, не о таком мечтал после двух суток на ногах. На дворе была ночь — самое время для отправок. Васька сейчас возьмет рюкзак и уедет куда глаза глядят. Его уже так паяло раз. Тоже вроде бы с нифига. Васька говорил, что у него это с детства — вспыхивает, его несет, а остановиться не может. Он учился сдерживаться сколько себя помнил, Володя знал и об этом. Несколько раз Васька уходил на полчаса — остыть, но потом возвращался, они разговаривали и договаривались. До драки и истерик дошло только раз. Володя не хотел вспоминать тот случай. Они тогда действительно подрались. Володя потом неделю за ребра хватался каждый раз, как лез в локомотив. Тогда были виноваты оба — и Володя, и Васька. В конце концов помирились, став друг другу еще ближе. Сейчас же вместо честной пацанской драки была какая-то идиотская подлая потасовка с хватанием за волосы. Чего Васька хотел? Показать, что он тут главный? Не на улице же с пацанами, чтобы выяснять у кого хуй длиннее. Володя послушал, как Васька возится в прихожей, надевая ботинки, шуршит рюкзаком. Васька сейчас уйдет и четыре дня выходных Володя проебет. Такой роскошью раскидываться было нельзя — Володя это знал. Он вышел в полутемную прихожую, привалился к стенке плечом — все же, пусть и разогнанная адреналином, усталость напоминала о себе. Васька обернулся, зыркнул исподлобья и продолжил возиться со шнурками на ботинках. — Что это было? — как можно мягче спросил Володя и опустился на пол рядом с ним. Васька не ответил. Володя сжал челюсти, поднялся и ушел на кухню. Хлопнула входная дверь. Володя остался один. С болящей шеей, подранными волосами и, самое хреновое, с саднящей душой. Подставу можно было ожидать от кого угодно, но только не от Васьки — Володя всегда поворачивался к нему спиной, не боясь показывать даже самые потаенные и постыдные свои порывы. А теперь оказывается, что и Ваську нужно было опасаться. Защипало глаза, Володя зло двинул кулаком по стене — с потолка посыпалась побелка. Выругавшись, Володя вытряхнул из волос белые хлопья. На плите уже подгорала гречка. Он снова выругался, снял ее с огня, предвкушая как будет приятно драить казанок. Насыпал гречки, кинул холодных сосисок из тех, что купил Васька — наверное, теперь в горло кусок не полезет — и налил чаю. Но кусок таки полез — жрать хотелось очень. Володя сунул грязную посуду в раковину, покурил, почистил на ночь зубы и улегся в кровать. Болела шея и сильно пекло от мази — может быть, на то она и просроченная была. Володя ворочался и ворочался, не в силах уснуть. Наконец-то вскочил, пошел мыть шею от мази. Стало только хуже — с водой она растеклась и теперь пекло лопатки и грудь. — Как от перца, — пробормотал Володя. Тут бы молоко помогло, но молока не было и пришлось отмываться целиком несколько раз с мылом. В ванной показался Васька. — Ты охуел?! — рявкнул Володя, вырубая воду. — Ты чем себя намазал, — Васька ткнул пальцем в покрасневшую кожу. — Это ж пиздец. — И без тебя знаю, — ответил Володя. — Иди отсюда. — Неа, — Васька выпутался из своих безразмерных шмоток, оставшись в чем мать родила. Володя, несмотря на то, что двое суток был на ногах, нормально не спал, подрался и чувствовал себя преданным, все еще был двадцатипятилетним парнем, перед которым голым стоял красивый пацан — Васька был невысокий, еще подростково-угловатый, но ладный, правильно сложенный, с крепкими мышцами и симпатичной квадратной мордахой, занавешенной по обычаю шторой из волос — Володю никто не мог осуждать за то, что у него встало. Как и у Васьки. Он скользнул к Володе, прижался всем телом, будто ничего и не было, целовал все, до чего мог дотянуться. Володя отстранил его от себя. — Сейчас весь перемажешься. — И похуй, — Васька дернулся к нему. — Ладно это похуй. Ты хуйни натворил, а теперь ебаться? Васька сник. Спрятал лицо под патлами. — Я мудак, — тихо произнес он. — Я тебя обидел. И не знаю как мне теперь извиняться, — он почти шептал себе под нос. — Я себе обещал, что тебя не трону, даже если меня паять будет. И не смог. Я думал уехать нахуй, куда подальше. Но это ж еще больше зашквар. Мне походу надо к мозгоправу. Не хочу тебя больше так, — он дернул себя за волосы. — Эй, — Володя мягко высвободил Васькины патлы. — Не надо, — помолчал, держа Ваську за руку. Что тут было сказать? Что Володя очень хочет ему поверить, но боль в шее слишком напоминает о том, что было? Что Володя и себя виноватым чувствует, но теперь извиняться не хочет, потому Васька перешел все черты? И что Володя хочет просто прижать его к себе и чтобы им обоим было хорошо? Но и то, что Володя злится? Он знал, что Васька такие вспышки себе не прощает. И если даст слово исправиться — приложит все силы, по похожим причинам у них стычек точно не будет. Но вот по другим… Володя молчал. Он выбрал Ваську — такого, какой он есть и было бы предательством с его стороны ломать Ваську под себя. Но эти его злые выходки не были чем-то нормальным — за время в дурке с психологом Володя усвоил, что необъяснимые и яркие эмоции почти всегда свидетельствуют о глубокой внутренней травме. Что там за травма у Васьки — Володя не знал. Если бы знал — смог бы помочь. Он хотел бы помочь. Для этого стоило бы его сейчас простить. — Иди сюда, — Володя обнял его, стараясь не касаться Васьки жгущей кожей. — Я знаю, что иногда можно злиться с нихуя. И знаю, что ты с этим не справляешься. Пожалуйста, Вась, дерись, ругайся, но не делай такой подлянки больше. Я подлости больше не стерплю. Васька кивнул, прижимаясь к плечу. Стало горячо и мокро. Володя поднял его голову обеими руками, вытер слезы, касаясь губами щек. Какой же он все-таки эмоциональный. Володя плакал только в детстве, но Ваське слезы были так же естественны, как смех. Крайовский мальчик, что уж тут сказать. Но эта эмоциональность Володю трогала, цепляла и он не мог ни смеяться, ни игнорировать Васькины переживания, ему всеми силами хотелось его понять и подставить в нужный момент плечо. Васька закончил шмыгать носом, вытер глаза и потупился — сам он стыдился своих слез. — Давай в душ и спать. Он включил воду, Васька отстранился, пересобрал свои патлы в пучок на макушке, став похожим на петрушку, и принялся отмываться. Судя по черным следам даже на прикрытых одеждой местах — ехал он на чем-то неприятном вроде угля. Володя еще раз оттер свою мазь — на этот раз уже почти не пекло, вытерся, взял Ваську за руку и отвел его в постель. У него была старая скрипучая полуторка — самое то, чтобы поместиться впритык. Васька подлез под бок, обнял руками и ногами, прижался. — Ты меня простишь? — Прощу, — отозвался Володя. — Только, Вась, такая штука просто так не случается. Мне психолог говорила. У наших эмоций всегда причины есть. Васька вздохнул. — Я знаю, просто… Иногда думаю — я что, хуже всех? Типа, меня что, жалеть надо? Я сам не справлюсь? Ущербный, типа? — Ты чего, ты самый самостоятельный пацан, которого я знаю, — удивился Володя. — Ну, да. Поэтому мне хавку постоянно подкидываешь и шмотки. — Не хочу чтобы ты ходил голодным и мерз. — Ну, вот, значит, не самостоятельный я. — Нет, — Володя вздохнул, вспоминая что ему когда-то говорила врачиха. — Мы когда вступаем в отношения становимся и слабее, и сильнее. Слабее — потому что теперь переживаем за другого человека, и сильнее, потому что нас становится двое. И, — Володя вздохнул. — Мы вступаем в отношения, чтобы наша жизнь стала лучше. Ты можешь ходить голодный и холодный, тебе так нормально. Но когда ты сытый и тебе тепло, тебе хорошо. Смысл отношения заводить, чтобы было не нормально, а хорошо. Понимаешь? — Мне и голодным хорошо, — проворчал Васька. — Ну, да. А кто борщ в кибитке хлебал, как манну небесную? Васька боднул его в плечо. — Я понял-понял. Просто, ну, иногда я такой какой-то слабак и так бесит. Особенно, когда другие замечают. — Ты не слабак, ты просто дурак, — отозвался Володя. — Это не оскорбление, если что, — он погладил дернувшегося было Ваську. — Ты правда и сильный, и самостоятельный. И то, что думают о тебе другие, ну и что? Они думают, что ты идиот потому, что катаешь. Ты же не перестаешь катать? Ты горы в одиночку зимой прошел. Пятьдесят километров за четыре дня. Многие даже летом этого не сделают. А ты смог. И собирался, напоминаю, без меня. Ты сильный, Вась. Я просто могу сделать тебя сильнее, как и ты меня. Я бы без тебя на поезд и не посмотрел. И страдал бы как идиот. Я же скучал по тх, пиздец как скучал, — Володя не врал. — А без тебя бы не смог. Васька молчал. — Ладно, понял я. Но я не смогу сразу все поменять. — Я и не жду. Просто хочешь вызвериться — бей как мужика. А эти блядские мансы оставь, — Володя легонько прикусил Ваське ухо. — Для постели. Они для этого и нужны. — Хорошо, — прошептал Васька. — Я хотел показать, что тоже сильный, а вышло… Не хотел. Володь, пожалуйста, — он прижался к Володе еще плотнее. Васькино пожалуйста могло означать много, но Володя понял что имеется ввиду сейчас. Он не зря сказал, что волосы — это блядские мансы для постели. Володя отстранился, взялся за Васькины патлы, крепко сжав в кулаке, потянул — Васька податливо запрокинул голову, обнажая тонкую кожу на шее, синюю бьющуюся жилку и острый кадык. Володя всегда дурел от этого угловатой хрупкости, скрытой под Васькиным панцирем мешковатых шмоток и упрямства. Он больно укусил, продолжая тянуть волосы, второй рукой надавил большим пальцем в ямочку у ключицы. Васька задергался — застонал от боли. Снова выступили под прикрытыми веками слезы. Володя с силой провел ногтями по голой коже, оставляя красные полосы. Перехватил волосы, взяв меньше прядей — так было больнее. Надавил на губу, заставляя приоткрыть по-блядски рот. Боже, какой же он послушный — Володя уже не помнил ни усталости, ничего, только послушного нежного Ваську, с которым можно было делать все, что угодно. И Володя сделает. Как обещал еще в первую встречу. Только теперь он не пиздить его будет. А ебать. Он поднялся, потянув за собой Ваську, тот сполз с кровати на пол, неловко бухнувшись на колени. Володя еще никогда не делал того, что собирался, и от этого было и боязно, и интересно. Он стянул с себя легкие домашние спортивки вместе с трусами и притянул Ваську к стоящему члену. — Знаешь, что ты сейчас будешь делать? — он обвел Васькины губы и толкнулся большим пальцем внутрь. Васька послушно открыл рот, обхватил пальцы и легонько пососал. Володя перехватил член у основания чувствуя предательскую пульсацию. Так дело не пойдет. Прикрыл глаза, успокаиваясь. И сунул Ваське в рот уже два пальца — указательный и средний, запрокидывая ему голову еще дальше. Васька охнул, но не сопротивлялся. — Какой ты хороший, — прошептал Володя. Вытащил пальцы и ткнулся членом. Васька жадно, будто с голодного края, насадился горячим влажным ртом. Володя перехватил его поудобнее и больше не заботясь о Васькином удобстве, затолкался бедрами. У Васьки вибрировало горло — он умел как-то это делать, так, что Володя каждый раз задыхался от острого, пронизывающего удовольствия. Из-под век текли слезы, лицо было перемазано в слюнях и смазке. Володя отстранился, гоняя член в кулаке, а Васька посмотрел на него огромными блестящими преданными глазами, губы у Васька раскраснелись и сам он был весь красный. Неловко ерзал, стараясь сжать себя ногами — как обычно у него стояло накрепко. — Не вздумай, — Володя дернул его за прядь на виске. — Не трожь. Васька заскулил. — Не заслужил. И Володя снова затолкался ему в рот. Васька плотно обхватывал губами член, покорно принимая. Володя наслаждался каждой секундой этой Васькиной покорности и принадлежности ему. Его Васька. Его. Он снова вытащил член, легонько похлопал Ваську по щекам и наклонился к нему. — Ты усвоил урок? — Да, — прохрипел Васька, сглатывая слюну. — Не думаю, — внимательно оглядев его отозвался Володя. — Давай еще, — он сделал несколько глубоких, в самое горло толчков. — Теперь что думаешь? Какой урок? — Что то, что для секса — для секса, — хрипло произнес Васька. — Не совсем, — Володя присел на корточки, чтобы ближе его рассмотреть. — Я беру тебя за волосы и говорю этим, что ты мой. Полностью. Я могу делать с тобой, что захочу, — Васька судорожно сглотнул, Володя погладил его по щеке. — Но я отвечаю за тебя. И не калечу тебя. Не унижаю. Не предаю. Потому что ты — мой. Но я могу проучить. И это тоже потому что ты — мой. Понял? — П-понял. — Молодец, — Володя поднялся, потянул Ваську за собой. — Ты сделаешь все, что я скажу? — Да. — Ты уверен? — Володя сжал его за подбородок. — Да. Володя знал, что по-хорошему им бы закончить, а потом сделать то, чего он хотел, но все же боялся, что с двухдневного недосыпа его не хватит на второй заход. Он убрал руку с Васькиных волос и переложил ее на свою короткую шевелюру. — Ты сделаешь то же, что я делал для тебя, — произнес Володя, глядя Ваське в глаза. — Ноо… — Ты обещал, — ответил Володя. — У тебя болит шея? — спросил Васька, преображаясь: с его лица сошло разомлевшее послушание, уступая место хищному сосредоточенному выражению, которое Володя у него замечал тогда, когда Васька катал. — Здесь, — показал Володя. В глазах Васьки мелькнуло сожаление, но он взял себя в руки. Крепко сжал короткие волосы и бережно, не дергая шею, потянул Володю вниз. Володя прикрыл глаза: неприятные эпизоды нужно было как можно скорее перекрывать приятными, иначе они прорастут глубже и будут годами болеть. Также и здесь. Стоило довериться еще раз. Васька сочетал бережность с жесткостью. Тянул за волосы так, что болел скальп, толкался членом в рот, совсем не переживая о Володином удобстве, но ухитрялся быть аккуратным, чтобы не травмировать шею больше. Смотрел внимательно, пронизывая взглядом до костей. И куда делся тот маленький послушный мальчик? Впрочем, Володе было не раздумий. Он старался успевать подышать, не захлебываться и не кончить. От Васькиных уверенных толчков в голове мутилось, он сам начинал чувствовать себя маленьким и послушным, но не испытывал к себе отвращения — он был чьим-то, был нужен. И не просто кому-то, а важному человеку. Ваське. И это было хорошо. Васькин взгляд не оставлял никаких сомнений. Как и держащие-поглаживающие-тянущие Володю руки. Когда Васька отстранился, Володя почувстовал себя рыбой, выброшенной на берег — не хватало чего-то безумно важного. Он потянулся к Ваське обратно, но тот предупреждающе мотнул головой. — Я хочу кончить тебе в рот, — произнес он. — Готов? — это было все же данью тому, что именно Володя начал эту игру. Володя кивнул. — Как ты захочешь. И Васька захотел, загнав член в самое горло. Несколько быстрых толчков, стон и Володя сглотнул, едва не поперхнувшись. Васька подрагивал, тяжело дыша и закрыв глаза. Замер, вытащил. Володя поднялся — у него все еще стояло, мучительно и неудобно. И он собирался добрать свое. Не дав Ваське опомниться, развернул его, прижал задницей к себе, толкаясь членом между ягодицами — ни сил, ни возможностей по-настоящему потрахаться сейчас не было — но хоть так. Заломал Ваське руки за спиной, ткнул лицом в стенку шкафа, не сильно, но ощутимо — Васька издал полузадушенный вздох. Теперь нужно было стать Юлием Цезарем — держать Ваську, толкаться ему между половинок круглой крепкой задницы, чувствуя, как они сжимают член, и дрочить ему. Васька возбуждался с полпинка и по многу раз. Володя любил в нем эту черту, зная, что можно его доводить и доводить, пока не запросит пощады. С шалым взглядом, разморенный от удовольствия. Прижал бедрами Ваську к стенке, дроча себе правой рукоц, перехватив Ваську за шею левой, совершенно по-блядски прогнув его в спине и зашептал на ухо: — Давай, кончи, мой хороший мальчик. И Васька кончил, извиваясь в Володиной хватке. Сам Володя следом, вжимая его в несчастный шкаф всем телом, впиваясь соскользнувшими с шеи пальцами в плечо, заливая ему задницу спермой. Володя таки словил вертолеты — тяжело привалился к шкафу, пережидая минуту слабости. Васька, голый, раскрасневшийся, подхватил его, не давая упасть. Потащил за собой на кухню: — Сейчас я тебе колу налью, подожди. Володя даже если бы хотел, не мог не подождать — так хреново было. Выхлебал полстакана колы, посидел и полегчало. По крайней мере вертолетов больше не было. Но чувствовал он себя слабее новорожденного котенка. Зато, когда Васька обхватил его голову обеими ладонями, пытаясь увидеть насколько Володя бледный он не ощутил мерзкого чувства небезопасности, которое поселилось внутри после вечерней позорной недодраки. — Уже не зеленый, — фыркнул Васька, коротко коснувшись губами лба. — И не холодный. Есть будешь? — А мыться? — поинтересовался Володя, со скрытым удовольствием глядя на потного, заляпанного Ваську. — Ты есть будешь? Помыться я всегда успею. — Буду. — Тогда сиди. — Вась, я сам могу. — Слушай, — Васька обернулся. — Ты уже смог, — он ткнул в белесые подсыхающие разводы на своей пояснице и заднице. — Я не хочу, чтобы мужик после меня в обморок падал, — он подошел к Володе. — И вообще, что ты там мне рассказывал про смысл отношений? Не только тебе меня кормить, — и Васька очень аккуратно дернул его за волосы. Володя только слегка улыбнулся. Кажется, и с этой бедой они справились. Даже держащий за волосы Васька вызывал только теплое, нежное чувство, как всегда бывало после секса. Володе было спокойно. Хотя закурить все же хотелось, но сигареты лежали где-то пиздецки далеко, аж в куртке в коридоре. Ну и хрен с ними — Васькина голая задница тоже сойдет за неплохое успокоительное.