Теория и практика

Фаенон всегда знал, что у Мидея очень красивое, здоровое тело. На заре их знакомства он искренне восхищался его физической, мужественной мощью; познакомившись поближе и сойдясь не в одном тренировочном спарринге, он с уверенностью говорил, что никогда не видел и вряд ли увидит кого-то совершеннее. В Мидее было не только и не столько тело, сколько сочетание ума, спокойствия, воли и силы. Он умел сделать так, чтобы Фаенон глотал слова от неожиданности сказанного, он валял его в песке и земле множества тренировочных площадок, не прикладывая усилий. Он многое знал - и о походной, полной лишений жизни, и о том, как должно подавать себя царю, и о жизни, как бы это ни было удивительно, загробной. Множество раз объятый холодными руками Танатос, Мидей приобрёл то принятие, которое в Фаеноне теплилось и бурлило яростным жаром. Фаенон мог слушать его часами, мог смотреть на него несколько суток кряду, не отрывая глаз, - все в Мидее завораживало, все притягивало и манило коснуться хотя бы ненароком. Желание телесности было продиктовано неверием - до этого момента Фаенон не имел дела с кем-то настолько… внеземным и приземленным одновременно. В Мидее чувствовался отголосок божественности, но до осторожного страха Кастории и холодного равнодушия Аглаи ему было далеко. Так далеко, что иногда Фаенон забывал, кто перед ним стоит, с кем он говорит, с кем делит ужин и прогуливается по пестрой и шумной площади Охемы. Он не мог сказать точно, как называется то приятное, трепетно, пряное чувство, поселившееся сначала в груди, а потом и во всем теле, когда он думал о Мидее или встречал его ненароком на улочках Охемы. Оно пока и не было особо нужно – Фаенон наслаждался тем, что Мидей позволял исследовать ему что-то новое о нём и о себе самом. Как говорил профессор Анакса - мир познаётся доказательно, а доказательств чему бы то ни было, связанному с Мидеем, у него пока не было. Сидя на крыше в предзакатный час, красоту которого давно уже не видел Амфореус, Фаенон ненароком коснулся локтя Мидея, очищающего гранат. Тот вопросительно приподнял бровь и уголок рта, не отрываясь от своего занятия, и Фаенон, прочистив горло, неуверенно начал: – Мне трудно принять то, насколько обычным ты бываешь. Вне поля боя и без своего статуса крон-принца. Такой… Обычный. Привычный. Мидей хмыкнул: – Я такой же обычный, как и ты, Спаситель. Как любой златиус в твоём представлении. Фаенон покачал головой, вновь дергая за локоть - Мидей выругался, кажется, назвав его шакалом, но Фаенона куда больше занимало другое, чем кремносский лексикон ругательств. – Я восхищаюсь тобой, – признался он, слегка жмурясь на яркое солнце - день выдался на удивление спокойным и мирным. – Всем тобой. Не смейся - мне приятна даже твоя привычка ругать меня без повода и с. – На беззлобное, саркастичное ‘Когда это я ругал тебя без повода’ он лишь отмахнулся и стащил зернышко из глубокой миски, которую Мидей методично заполнял. – Иногда мне сложно поверить, что ты реален. – Тебе бы поговорить об этом с профессором Анаксой: мысли у вас иногда пугающе схожи. – Я всё-таки его лучший ученик, тут нет ничего удивительного, – подцепив новое зернышко граната, Фаенон зажал его между губ и немного покатал прежде чем положить под язык. Кисловатый сладкий привкус окрасил рот - слишком незначительный, чтобы поморщится, но Фаенон все равно состроил страдальческую мину – гранаты он не любил. – Кроме тебя, конечно. Поверить не могу, что тебе по душе этот фрукт. Мидей легко ударил его тыльной стороной ладони, отставляя миску на другую сторону от того места, где Фаенон, сидевший близко-близко, не сумел бы дотянуться до красного лакомства: – Не бери то, что не выносишь - на него всегда найдётся тот, кто с благодарностью насладится плодом. – Но он тебе нравится. Я хочу понять - в чем причина? Это дань кремносской традиции или личная прихоть? - Фаенон не планировал отступать, не получив ответ. – Мне просто приятен вкус граната, – Мидей пожал плечами, и он случайно засмотрелся на то, как литые упругие мышцы напрягаются под кожей, казавшейся в солнечных лучах почти что золотой. – Не на всё должна быть причина: иногда нужно просто попробовать из интереса, чтобы узнать, по вкусу ли тебе что-то. Фаенон задумчиво угукнул: – Попробовать, значит, – и ткнул пальцем в бицепс, наблюдая, как от ногтя остаётся неглубокий луновидный след. – Тогда сыграем? Мидей одарил его непонятным, смазанным взглядом - наверное, больше от того, что был полностью увлечён фруктом, от которого осталась ровно половина. Удивительно, насколько аккуратно и бережно он обращался с ним - если бы этим занимался Фаенон, то крыша давно бы стала напоминать место кровопролитной битвы. Ладони же Мидея до сих пор оставались чистыми. – Спаситель, мне вряд ли удастся понять, как в твоей голове уживаются столь противоречивые мысли. . Кто из нас ещё подвергает сомнению собственное существование. – Не уходи от ответа. Мидей сжал зернышко граната между пальцами, покрутил его, подставляя под солнечные лучи - оно казалось прозрачно-красным, больше напоминая драгоценный камень. Потом, подумав, закинул его в рот и сказал: – Пёс с тобой. Что за игра? Фаенон придвинулся ближе, садясь чуть за его спиной, а не плечом к плечу. Мидей напрягся, но практически сразу его мышцы расслабились, а спина, до этого идеально прямая, слегка сгорбилась, показывая доверие. Это трогало, и Фаенон постарался побыстрее проглотить комок в горле. – Всё просто: я использую твоё тело, чтобы кое-что сказать. Твоя задача - угадать, какое слово мне вздумалось отобразить на твоей коже. Мидей фыркнул, больше недовольно, чем невпечатленно. – Восхитительная глупость. Но почему-то я совсем не удивлён, что это взбрело тебе в голову. – Перестаю удивлять тебя? Это грустно, – Фаенон погладил плечо кончиками пальцев и скользнул по нему к лопатке, испещренной красными шрама и отметинами. Мидей поежился, вздрогнув, однако отстраняться не спешил. Его волнение - или взволнованность - выдавали только остановившиеся руки. Фаенон сглотнул и продолжил голос, который едва не подвёл его откуда-то появившейся хрипотцой: – Готов? Мидей кивнул, гранат, наполовину распотрошенный, вновь пришёл в движение - в миску, поверх солидной горстки, посыпались новые рубиновые семена. Фаенон задумался на мгновение, потом радостно улыбнулся и вдавил подушечку пальца между десятым и одиннадцатым позвонком. Аккуратно начертил три буквы и довольно захихикал, когда услышал обреченный вздох. – Ну, говори, говори, – подначил он, даже не пытаясь скрыть пакостное довольство в тоне. – Хкс. – Просил же не называть меня так, эй! – Не валяй дурака, это то, что ты написал, – Мидей вполоборота повернул голову, чтобы одарить его красноречивым взглядом. – Браво, Мидеймос! – Фаенон прижал два пальца к его виску и пару раз легонько постучал, заставляя посмотреть на горизонт, где, как обычно, светило яркое, искрящееся солнце. – Возможно, это скрытый талант. Как тебе? – Слишком нежные пальцы для Спасителя, – косо усмехнулся Мидей. – Не сдерживайся, если хочешь, чтобы я почувствовал хоть что-то. Фаенон замер на несколько мгновений, то ли смущенный, то ли обескураженный. Мидей выглядел невозмутимым: грудь мерно вздымалась и пульс оставался ровным, спокойным, судя по проступающей на шее вене, которая была хорошо видна; а вот его сердце, наоборот, ускорилось, отдаваясь в ушах гулким эхом. Он кашлянул, посмотрел на мелко подрагивающие, повлажневшие ладони, отер их о штаны и только потом прижал палец к лопатке, задумчиво постукивая ногтем. Наполовину растеряв былую смелость, Фаенон вывел неровное и нервное: “судьба”. Мидей, дождавшись, когда он уберёт руку с его спины, ответил ровно то, что он написал. Тогда Фаенон, нахмурившись, переместился на другую лопатку, отодвинув ткань свободной рукой так, чтобы она не мешала. Заскреб мозолистым пальцем ровно между двумя линиями – “жизнь”. Мидей рассмеялся и сквозь смех сказал: – Фаенон, неужели всё, о чем ты можешь думать этим спокойным вечером, лишь тревоги и переживания? Мы играем, а игра, как правило, должна быть веселее лекции профессора Анаксы. Фаенон обиженно засопел и спешно написал, даже не подумав подать голос: ‘У Анаксы интересные лекции’. – Но они имеют слишком мало общего с весельем. Подумай ещё. Фаенон действительно задумался, отодвинувшись чуть дальше чтобы спуститься ниже, к концу острой метки. В отместку прошёлся пару раз под рёбрами, вызывая лёгкий, беззвучный смех, отразившейся только мурашками да участившимися вдохами. И только потом написал, твёрдо надавливая подушечкой указательного: ‘ты был прав’. – Оу? Ты готов это признать? ‘Да’. – Какая самоотверженная решимость. И в чем же я прав. ‘Во всём’, – вывел Фаенон, но не остановился, прерывая готовящийся сорваться с губ сарказм. – ‘Это ты хотел услышать, да?’ – Зная тебя, этого придётся ждать долгие, долгие годы. ‘Хорошо меня знаешь’. – Как и ты меня, – Мидей пожал плечами и, наконец, отставил миску, наполненную гранатом с горкой. – Так что? Ответишь, и сможем поесть сладких плодов. ‘Только ты тут любишь гранат’. – Но и ты не брезгуешь гранатовым вином, Спаситель. Фаенон не стал спорить: в конец концов, Мидей говорил правду. Вместо этого он вытянул руку и начертил ногтем от шеи до середины спины: ‘Меняем тему’. – Нет уж. Договаривай, раз начал. Вернувшись к линии плеч, он вывел, смакуя каждую букву так, чтобы не осталось недопониманий: ‘Ты был прав: стоит пробовать, чтобы понять, понравится ли тебе что-то’. Мидей засмеялся грудным, низким смехом и всё-таки развернулся к нему корпусом, опираясь на руку, которую уместил прямиком между его бёдер. Смех ему шёл больше серьёзного, вечно подернутого дымкой тяжёлой мысли выражения лица с вечной морщинкой между бровей, и Фаенон постарался впитать в себя этот образ так, как ему когда-то запомнился широкий, свободный простор полей Элизии. – Из всех вещей, что мы обсуждали с тобой, ты выбрал самую очевидную. Чего и стоило ожидать. И что же это? Фаенон облизнул пересохшие губы и положил тёплую, сухую ладонь ему на грудь, прямиком на сердце, звук которого обычно действовал на него успокаивающе. Рядом впечатал две косые, дрожащие буквы: ‘т ы’, и уже вслух добавил: – Уже давно, но сегодня, мне кажется, я убедился в этом окончательно. Ждать ответа от Мидея оказалось мучительно, волнительно и горько-сладко. Он долго молчал, наверное, обдумывая и подбирая слова, и Фаенон беспокойно прикусил изнутри щеку, мягкую и горячую от волнения. Ладонь он так и не убрал, зато почувствовал, что смог взволновать Мидея своим признанием. Непроизвольно, почти случайно приласкался к красной полосе, гладкой и совсем не отличающейся от кожи на других, обычных участках кожи. Мидей вздрогнул и посмотрел ему в глаза: – И тебе пришлось прикоснуться к моему телу, чтобы понять это? Любой другой на моем месте оскорбился бы. Фаенон смутился, розоватый румянец коснулся скул, но больше никак не выдал его стеснения. Вместо этого он улыбнулся уголками губ: – Познавать вещи и явления в неустойчивом и непостоянном мире через касания – разве мы не говорили об этом ранее? А, раз так, не ты ли сам утверждал, что знаешь меня лучше, чем кого бы то ни было? – На твоё счастье, – Мидей накрыл его ладонь своей, и холодноватый металл освежил сбившиеся мысли. – Думаю, я смирюсь с тем, что гранат не приходится тебе по нраву. – Я бы расценивал это как преимущество: тебе всегда будет доставаться моя половина. Мидей вновь засмеялся, и ритм его сердца под ладонью, вновь успокоившегося и отчего-то зазвучавшего по-новому, ещё не до конца понятному и изведанному, передался Фаенону. Он знал, что Мидей был красив - весь, от огненных волос до последнего, ещё свежего шрама, от простых вздохов до длинных, осмысленных высказываний, – но сейчас… сейчас Мидей был таким настоящим, что все сомнения, тревожащие Фаенона, рассеялись, оставив после себя спокойное и тихое чувство, которое, как он наконец осознал, обычные люди называли влюблённостью.