Я искал Люцифера

      Его терпение кончается к зиме.       Как только суровая туча, несколько дней висевшая на Сеулом, разрывается первым снегом, Ким Га Он покупает авиабилет. Его ждут шестнадцать часов в небе и пересадка в Мюнхене. И, возможно, два человека на другой стороне Земли.       Он не долго думает над багажом: берет с собой сменную одежду, ноутбук и ежедневник. Намного больше времени отнимает извещение. Га Он не решается писать или звонить Е Хану, к тому же, вероятно, он сменил и почту, и номер. Он пишет Элии за две недели до рейса, интересуясь здоровьем и настроением, лукаво избегая любых упоминаний Е Хана. К его безразмерной радости, Элия отвечает бодро, но с укором — куда же без этого — и разрешение на приезд дает играючи снисходительно. Га Он знает, что она, должно быть, ужасно счастлива, и разрешает этому знанию растечься в сердце вспышкой теплоты. Это же поддерживает в нем жизненные силы следующие дни, не покидая даже в кипе работы, в увольнении и в толпе журналистов.       Сеул душит смогом и безнравственностью. Сколько бы он не старался разглядеть в лицах новых верхушек власти сострадания или интереса к народу, все разбивалось о скупую на такие вещи реальность. Его праведный гнев подкашивал ноги, и Га Он не сопротивлялся. Ему казалось, что бороться сейчас не время, что в одиночку это делать и вовсе бессмысленно, поэтому он ушел в отставку, более не в силах превозмогать эти пустые душевные муки, цепями сковавшие тело. Отчаянно хотелось отдыха, хотелось вздохнуть полной грудью. Когда его злость потеряла свою цель, и смог сдобрился влажным морозом, Ким Га Он — в пылу эмоций — уже изучал варианты перелета из Сеула в Цюрих.

***

      Студеный асфальт под ногами хрустел ледяной крошкой. Снежные тучи на ночном небе отливали медью в софитах аэропорта и сгущались, обещая осадки. Противная усталость горечью тянула жилы, холод морозил его руки. Га Он растер ладони, плотнее запахнул пальто и вдруг понял, что потерял перчатки еще год назад, и до сих пор не удосужился купить новых. Он ускорился.       Инчхон встретил его теплом и запахом рождественских украшений. Аэропорт еще не был украшен полностью, но уже повсюду мигали желтые лампочки гирлянд, а в зале ожидания стояла елка. Га Он прошелся по магазинам, заглянул в дьютифри в надеждах выбрать подарки к рождеству для Элии и Е Хана. Его одолевало смущение, и вместе с ним очарование, от мысли, что он рискует справлять Рождество с этим людьми. Рождество не было для него настолько особенным праздником, чтобы отмечать его лишь в семейном кругу или с самыми близкими людьми. К тому же, они определенно чужими не были. Не после его задержавшегося больничного в доме Кан, точно не после тикающей бомбы у него на груди. Не после всех этих событий трёхмесячной давности. Однако поднимался вопрос: не будут ли они против? Га Он не был уверен в религиозных убеждениях этой семьи, даже учитывая эту историю с церковью… Людям свойственно меняться. Или нет. Во всяком случае, Элия не выражала недовольства, общаясь с ним по поводу его визита, а Е Хан, пожалуй, сможет и потерпеть.       За половину часа до посадки Га Он покидает дьютифри с симпатично упакованными коробками. В своих подвешенности и предвкушении он все же вполне осознанно покупает непозволительно дорогие для судейского выходного пособия «Byredo Blanche» для Элии и подарочное издание «Рождение трагедии из духа музыки» для Е Хана. И американо за жалкие четыре тысячи вон для себя.       Кофе не спасает: Га Он засыпает на все тринадцать часов пути.       Мюнхен встречает его бьющими в голову черно-белой плиткой на полу и неоновыми вывесками магазинов. Зал ожидания полон людьми, и он ощущает себя неловко, минуя толпы в поисках свободного места. Окружающий шум пролетает мимо Га Она. Рождественскую музыку и голоса людей заглушают сообщения об отмене рейсов: «В связи с погодными условиями…».       Смотря в панорамное окно на занесенную снегом взлетную полосу, Га Он позволяет себе слабину и думает о Швейцарии как о доме.       Конечно, ему будут рады. Элия точно соскучилась. Ё хан… тоже. Глупо было бы отрицать, что между ними горела незримая связь. Га Ону претило размышлять о своих чувствах и эмоциях не на свежую голову, но выходило как-то само. Очередной кофе, уже за евро, разбавляет его тоскливое ожидание встречи, и он снова возвращается к дому.       Прожив, на самом деле, приличное количество времени с этими двумя, Га Он не раз убеждался в своей привязанности к ним. Иначе он попросту не стал бы готовить им еду, помогать налаживать отношения и искать совместную активность. Не стал бы плакать, когда понял, что Элия уже покинула страну. Не стал бы сжимать черную ткань судейской мантии Ё Хана перед взрывом. В нем снова застыло чувство отчаяния, что он испытал в момент, когда резные бетонные балки полетели над головой, превращаясь в не большее, чем кучу камней. Тогда это чувство сохранялось до того, как он не взял в руки тонкие листы плана зала суда, испещренные пометками, а горничная не обратилась к нему с теплой улыбкой сожаления и светлой грустью. В этот миг воздушный шарик, полный обидой и виной, с острым звуком лопнул у Га Она в душе. Все встало на свои места.       На самом деле не встало, конечно, но упорно к этому двигалось. Га Он не знал, каких слез было больше: печальных или счастливых. Проплакав так несколько дней, он еще раз обошел все комнаты, целуя глазами каждый их сантиметр, простился с Чжи Ён Ок и покинул дом семьи Кан. Покинул дом.       Его квартира пустовала даже в его присутствии: только трава на подоконниках зеленела, да пыль ложилась оберегающим уют самобытности слоем. Здесь по-прежнему было комфортно, но жизнь почти не ощущалась. Га Он постирал занавески, белье и одежду, вытер всю пыль и полил цветы. Дышать отчего-то легче не стало. Еще тогда, в первую неделю после перелета Элии и Ё Хана, Га Он вспомнил, что дом — это, в первую очередь, близкие люди. И этих людей он потерял.       Он бы без вопросов остался в Швейцарии навсегда. Совестно было даже мечтать о таком, но Га Он уже привык к этой утопической мысли за три месяца.       Внезапное осознание искренне удивило его: запасного плана он не придумал. Га Он обрубил все концы с Кореей, уволившись и сдав квартиру в аренду (цветы благоразумно — хотя и без прямого разрешения — переехали в особняк господина Кан Ё Хана под ответственность горничной). А больше ничего там и не держало. Ему, пожалуй, даже стало бы грустно от этого, но сейчас грусть не вместилась бы в его сердце, полное любви.       Мюнхен остался в воспоминаниях, облепленный крупными хлопьями снега и смазанный долгоиграющей в колонках аэропорта «Last Christmas».

***

      Га Он едва ли успел привести себя в порядок в уборной аэропорта Цюриха, как его схватил мандраж. Он не знал, встретят ли его, ведь Элия и словом об этом не обмолвилась. Наверное, стоило позвонить. И явно не тот момент, когда он вышел в Arrival Hall. Вопреки этому, недалеко от себя он заметил фигуру — мужчину, одетого в костюм с иголочки. Его сердце, вполне возможно, остановилось на пару секунд, пока мозг обрабатывал знакомые черты лица.       Ё Хан, несмотря на свой образ, не убрал волосы назад и поэтому выглядел не вселяющим ужас судьей, а скорее офисным работником. Офисным работником во все еще чертовски хорошем костюме. Он улыбался, болтая с кем-то по телефону, смеялся и, кажется, до последнего мгновения не замечал вылупившегося на него Га Она.       Га Он чуть не упустил свой багаж, катившийся по ленте, вспомнив о нем, только когда Ё Хан повернулся в его сторону. Руки предательски задрожали, пока он неловко перехватывал ручку чемодана, пытаясь выдвинуть ее вверх. Га Ону показалось, что он сейчас заплачет вновь то ли от счастья, то ли от грусти. Но грусти не было места, поскольку уже через секунду он встретился с теплым, будто животворящим взглядом напротив.       Ручка с щелчком выдвинулась, и Га Он, преодолевая шумну толпу, уверенно зашагал к Ё Хану, и полы его шерстяного пальто заструились от потока воздуха.

***

      Смазанные и долгие объятия, слезы вперед и в ответ, горячие руки на ребрах… и вот Га Он гипнотизирует взглядом чернильное небо из окна машины. Он смаргивает слезу, тяжело вдыхая. Кожаный салон колол нос, а одеколон человека за рулем ощутимо кружил голову.       Цюрих казался сказкой. Разлапистые ели, украшенные праздничной атрибутикой, гирлянды на фасадах зданий, переливающиеся разными цветами, усыпанные снегом улицы — все это создавало ощущение пребывания в старом мультике о рождестве.       — Хочешь заехать куда-нибудь? — спросил Ё Хан, пока они стояли на перекрестке в центре города.       — Не думаю. Я совсем не знаю город, — признался Га Он, взглянув на красный диск светофора.       — Мы тебе покажем, — согласился Ё Хан и улыбнулся ему. Они заехали в ресторан за ужином.       Новый дом семьи Кан ожидаемо располагался едва ли в черте города. Волны снега расстилались вдоль трассы, и эта белая карусель неумолимо клонила в сон. Уставшее тело Га Она обмякло под теплым воздухом печки в машине, все силы растряслись в нем вместе с эмоциями, и осталось только бледное море-пятно в окне, сияющее отражением света звезд. Было удивительно не облачно, но на горизонте уже клубились снежные облака.       Он открыл глаза прямо перед остановкой, уловив снижение скорости и маневры для парковки.       — Элия обещала не спать и встретить тебя, хотя у нее сегодня были два часа физиотерапии, и она, должно быть, устала, — сказал Ё Хан, выгружая чемодан из багажника.       Га Он расцвел в улыбке и поправил волосы.       — Это похоже на нее. Надеюсь, она не сильно измучилась.       Элия выглядела совершенно не утомленной, когда отпирала им дверь. Кажется, не будь сейчас минуса на улице, и будь ее ноги чуть более подвижны, она бы вскочила на Га Она, не дав ему шагнуть на порог. Впрочем, она все равно вскочила, обнимая его за шею, когда он прошел в дом       — Ты приехал, — мягко прошептала она дрожащим от наступающих слез голосом в сгиб своих рук, словно это было великой тайной. Га Он ее услышал, и сжал вискозное платье на талии крепче.       — Я приехал, — тихо ответил он, чувствуя новый поток радости, крадущийся к горлу.       Дом определенно отличался от жуткого особняка в Корее: здесь было светлее и живее. Панорамные окна в гостиной-столовой, оживленная мелкой зеленью кухня, кремовая ванная — все это поразительно отличалось от прежнего дома, вместе с этим поразительно сочетаясь с жильцами. Ё Хан перестал запираться в мрачные халаты, предпочитая им свитера крупной вязки, а Элия начала распускать волосы и носить цвета интереснее серого. Он заметил их двоих, когда спускался с гостевой комнаты на первый этаж: Элия доставала посуду, а Ё Хан накрывал на стол.       Га Ону вдруг показалось, что он совсем не узнает этих людей, вдруг занятых чем-то вместе, веселящихся и таких счастливых. Он позволил себе задержатся на последней ступени, привалившись головой к косяку стены, чтобы понаблюдать за ними еще хотя бы мгновение. Коми, появившаяся из ниоткуда, потерлась о его ногу, удовлетворенно мяукая, чем привлекла внимание Ё Хана.       — Я нашел ресторан с корейской кухней, — начал он, подходя ближе, — Подумал, что ты вряд ли захочешь гастрономических изысков Швейцарии после долгой дороги, — он поднял кошку, и она, к удивлению, стойко приняла свою судьбу, растекаясь в его руках. Ё Хан заглянул ему в глаза, и его взгляд выражал тяжелейшие тепло и нежность, — Ты принял душ?       — Да, — ответил Га Он. Его сердце закололо от уюта этого момента.       — Эй, вы идете есть? — крикнула Элия, — Успеете посекретничать потом! Еда остывает.       Они оба засмеялись и направились к столу. Коми, вытянув хвост, грациозно шла следом. Нет, эти люди все еще были ему знакомы. Они все еще принадлежали ему.       Этой ночью ни надрывная вьюга за окном, ни тяжелая усталость в мышцах не тревожили сон Га Она.

***

      На следующий день Га Он взялся за привычную ему рутину — изучение дома. Он приготовил завтрак (вопреки возражениям о том, что он гость и, вообще-то, только что прилетел и обязан спать до обеда вместо ранних подъемов) и проводил Элию и Ё Хана, собирающихся на физиотерапию. Оставшись в одиночестве, он первым делом отправился осматривать комнаты.       Дом был значительно меньше, но гораздо уютнее. Никаких темных обоев с пугающими орнаментами, скрипящих от тяжести книжных полок и входной группы, будто выкраденной со съемок «Интервью с вампиром» — только пространство и современный сканди. Этот минимализм не был похож на стерильную больницу, он больше напоминал чистый лист, на котором вот-вот должны заиграть краски жизни.       В гостиной стояла средних размеров искусственная ель. Она не была украшена, но подле нее находились коробки, пестрящие украшениями. Га Она осенило: завтра уже сочельник, а елка все еще не наряжена. Кажется, Ё Хан и Элия совсем забыли об этом, захваченные его приездом и своим новым ритмом жизни.       Что же, стоило это исправлять.       Га Он включил телевизор, надеясь найти канал хотя бы с английской речью, и принялся за коробки.       К половине дня, когда ель, наконец, стала похожа на что-то сносное, дверь распахнулась, заставив Га Она вздрогнуть.       — Мы дома, — объявила Элия, разуваясь и проходя в гостиную, — смотри, что мы купили по дороге…       Она не успела снять куртку, а ее длинный белый шарф свисал на пол. Элия застыла посреди комнаты, сжимая в руках маленький горшок с растением.       Ё Хан появился рядом в тот же миг, и тоже застыл, с улыбкой глядя на разноцветные пятнышки на стенах, которые отбрасывала гирлянда. Он не произнес ни слова, но в это зачарованное молчание было вложено куда больше эмоций, чем в любые слова.       Вечером Га Он раскладывал по формам отварной картофель для раклета и нарезал помидоры. Ё Хан и Элия растянулись на диване, недопущенные к готовке. Элия завернула ноги в плед, скрывая дрожь в мышцах после физиотерапии, и переключала каналы в поисках интересного. Ё Хан читал, поглаживая Коми по загривку. Вдруг он захлопнул книгу и заговорчески прошептал:       — Как думаешь, может стоит ему помочь?       Девушка обернулась к нему с красноречивым выражением лица.       — Заняться нечем? Иди, помоги, — сказала она и вернулась к просмотру шоу о моде.       — Ладно. Ты хочешь открыть подарки в этом году сразу после ужина?       Ее глаза засветились на мгновение, и она почти улыбнулась:       — Да.       Поднимаясь с дивана, Ё Хану удалось погладить ее по голове прежде, чем Элия запротестовала, отбиваясь от его руки.       Га Он выкладывал сыр сверху овощного многообразия и уже включил духовку.       — Хочешь кусочек? — внезапно спросил он, услышав шаги.       Ё Хан прижался к нему со спины, заглядывая через плечо. Его живот издал то ли голодный стон, то ли нежный вздох, когда он получил заслуженный кусочек раклета прямо из рук повара.       — Хочу помочь, — опомнился он.       — Тогда помой посуду.       Уют давил со всех сторон. Дом замолчал, наполняясь только звуками стука посуды и журчащей воды, гудением духовки и тихим щебетом людей из телевизора.

***

      У Кан Ё Хана пальцы тонкие и гибкие, но, как ему кажется, совершенно не изящные, даже безобразные, когда дело доходит до чего-то вроде упаковки подарков. Он думает, что бант из красного атласа выглядит совершенно косым и кривым, и сдается, расправляя его подушечками пальцев, чтобы он хотя бы перестал топорщиться. Ё Хан ругает себя, что занялся этим делом только за час до ужина, а не раньше. Блестящая зеленая упаковка таила в себе оригинальные швейцарские часы (Ё Хан не долго думал над подарком, гораздо дольше он смеялся с того, что придумал) и милую открытку с росчерком из теплых пожеланий.       Га Он и Элия заняли кухню, занимаясь готовкой, и он чувствовал себя неловко, находясь без дела. Поэтому он решил сделать еще что-нибудь полезное помимо сервировки стола. Накормив Коми, полив все растения и поместив подарки под елку, Ё Хан вернулся на кухню, чтобы помочь. Га Он доверил Элии нарезку овощей, пока сам смазывал противень и пичкал курицу горчицей.       — Полтора часа и все будет готово, — отозвался он, закрывая дверцу духового шкафа.       Ё Хан улыбнулся и попытался стащить со стола кружочек огурца, но получил по руке от Элии.       — Что ты делаешь? — возмутилась она. В ответ он только рассмеялся и сел за стол рядом с ней, — Готово.       Девушка поднялась, положила посуду в раковину и вымыла руки.       — Хён, — так внезапно произнес Га Он, что и Элия, и Ё Хан округлили глаза, — Ты голоден?       Ё Хан не смог произнести ни слова, только смотрел в глаза напротив, и чувствовал, как сердечная мышца с трудом сжимает кровь. Он не мог поверить…       — Да, — выдавливает он, сморгнув наваждение, прежде чем снова подарить семье пронизанную счастьем улыбку.       Элия вдруг смеется, и, вытирая полотенцем руки, поворачивается к ним.       — Вы такие дураки, — весело говорит она, — Это очень смешно.       Ужин удается, и, когда бутылка вина и тарелки пустеют, наступает время подарков.              Элию восхищают духи, она плачет, обнимая Га Она крепко, как в последний раз. Другой подарок, уже от Ё Хана, — навороченный ноутбук, что радует ее ничуть не меньше, и девушка обнимает и его. Ё Хан треплет племянницу по голове, получив в подарок ежедневник в кожаном переплете. Книгу сразу откладывает на кофейный столик, обещая как можно скорее приступить к чтению. Га Он смотрит на свой собственный портрет, написанный акварелью, и что-то глубоко в груди трещит по швам.       Через какое-то время Элия уходит спать, ссылаясь на усталость. Они остаются вдвоем убирать со стола и обмениваться молчаливыми улыбками.       — Это очень дорого, — говорит Га Он чуть позже, снова разглядывая часы.       В панорамном окне кружится рождественский снег.       — Это не стоит ничего по сравнению с тем, что ты, наконец-то, здесь, — роняет Ё Хан и поворачивается к нему, — Твое присутствие намного, намного ценнее для меня, чем какие-то часы.       Га Он тяжело вздыхает и сдается: он улыбается и притягивает его к себе, обнимая, прижимая ближе, устраивает руки на спине. Ё Хан обнимает в ответ, кладет ладонь Га Ону на голову и запускает пальцы в волосы.       — Я очень рад быть здесь, — говорит тихо и с долей неуверенности, — Я бы так хотел остаться здесь навсегда.       — Ты останешься, — шепчет Ё Хан, проводя носом по шее, оставляя поцелуй на виске, — Конечно, ты останешься.       Га Он разрешает своему сердце быть разбитым вдребезги от всей этой нежности и теплоты. Он последний раз смотрит на плывущие в синеве пушистые белые хлопья и закрывает глаза, растворяясь в руках Ё Хана.