Wonderlend

Часть 1: Побег из подвала Воздух в канализации был не просто спертым; он был вкусным. Он имел текстуру — густую, маслянистую, состоящую из миазмов столетий разложения, химических стоков с заводов AZ и сладковатого запаха разлагающейся плоти, где-то застрявшей в решетках. Чон Юнхо, держа в одной руке самодельный фонарь, чей свет выхватывал из мрака ползающих по стенам гигантских, блестящих тараканов, а другой цепко вцепившись в запястье Есана, пробирался по узкому, скользкому тоннелю. Вода, доходившая до щиколоток, была ледяной, густой, как кисель. — Держись ближе, — его голос, приглушенный эхом, звучал хрипло, будто горло ему забила та самая грязь, по которой они шли. — И не смотри в воду. Там не на что смотреть. Есан не смотрел. Он чувствовал, как что-то жирное и неспешное касается его голой лодыжки. Он смотрел на спину Юнхо, на его худые, напряженные плечи, на которой выделялись каждый позвонок. Он слепо верил ему. Этот безумный побег был страшнее любого борделя, любой сессии, но здесь, в этой асфальтовой, давящей тьме, он чувствовал нечто новое — не страх собственности, а животный, всепоглощающий ужас потери. Позади, вдалеке, послышались крики и грубые, искаженные эхом оклики. Свет мощных фонарей заплясал на стенах ответвления тоннеля, отбрасывая уродливые, прыгающие тени. — Они нашли лаз! — панически, сдавленно прошептал Есан, и его пальцы впились в руку Юнхо с силой загнанного зверька. — Они нас найдут… — Я знал, что найдут, крысы всегда чуют, когда корабль тонет, — странно спокойно, почти интеллигентно ответил Юнхо. Он остановился на развилке. Один тоннель, чуть более широкий, вел вправо, к обещанному выходу за город. Другой — влево, вглубь, под самые правительственные кварталы, в самое сердце змеиного гнезда. — Но они не знают, куда мы пойдем. Они думают, что как все, хотим на волю. Есан, его дыхание участилось, стало прерывистым, паническим. — Пойдем вместе… пожалуйста. Я не могу один. Я не смогу. Юнхо повернулся к нему. В тусклом свете фонаря его лицо было похоже на маску трагика. — Ты сможешь. Ты сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем они все. — Нет! Нет, я не сильный! Я никто без вас! — голос Есана сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Он ухватился за рукав Юнхо, его пальцы дрожали. — Возьмите меня с собой! Куда угодно! Я буду молчать, я буду делать все, что скажете! Только не оставляйте здесь одного! Я же ваш верный пес. Юнхо положил свою руку поверх его дрожащих пальцев. Его прикосновение было странно нежным. — Ты не будешь один. У тебя есть миссия. Важнее, чем жизнь моя жизнь. — Мне не нужна миссия! Мне нужны вы! — Слезы хлынули из глаз Есана, смешиваясь с грязью на лице. — Я умру без вас! Я знаю! Они поймают меня, и я умру, и я даже не смогу… я даже не смогу попрощаться! Юнхо резко дернул его за руку, заставив замолчать. Его глаза вспыхнули в темноте. — Ты не умрешь! Ты будешь жить! Ты должен жить! Ты — мое последнее дело, Цербер. Мое завещание. Я вложил в тебя все, что у меня осталось. Ты понесешь это дальше. Он толкнул Есана вправо, в темноту ведущего к выходу тоннеля. — Беги. Беги и не оглядывайся. Выход в полукилометре. Решетку я подпилил. Она упадет. Есан вцепился в скользкую стену, отказываясь идти. — Нет! Я не пойду! Убейте меня здесь, но я не пойду один! В его голосе была такая первобытная, голая боль, что даже Юнхо на мгновение дрогнул. Но лишь на мгновение. Его собственное безумие и решимость были сильнее. — Ты обещал! — его голос зазвенел, как лопнувшая струна. — Ты дал слово своему хозяину! Ты теперь единственный, кто знает правду! Единственный, кто может все исправить! Ты думаешь, я хочу умирать в этой сточной канаве? Я хочу видеть, как оно рушится! Но я не смогу! Так ты сделаешь это за меня! Ты станешь моими глазами! Моим огнем! Он с силой оттолкнул Есана, и тот, поскользнувшись, упал в ледяную воду. — БЕГИ! — это был уже не приказ, а отчаянный крик, полный ярости и отчаяния. — И помни о кнопке! Только в самый последний момент! Обещай мне! ОБЕЩАЙ! Есан, рыдая, захлебываясь грязной водой, выкарабкался на ноги. Он посмотрел на Юнхо в последний раз — тот стоял, как древний пророк, освещенный сзади приближающимся светом фонарей, его силуэт был готов принять мученическую смерть. — Обещаю… — прохрипел Есан, и это слово стоило ему всего воздуха в легких. Он развернулся и побежал. Он бежал, не видя пути, спотыкаясь и падая, слыша за спиной крики, удаляющиеся в противоположную сторону, а потом — оглушительный хлопок и очередь выстрелов, прозвучавшие для него как салют на его собственных похоронах. Он вывалился в ледяную воду заросшего канала, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий гнилью, свободой и дымом, и потерял сознание, сжимая в кармане холодный, обточенный кусок железа с единственной кнопкой — завещанием безумца и символом своего собственного приговора. Часть 2: Пылающий архив Тем временем отряд гвардейцев, ведомый Чонхо, ворвался в подвал Юнхо. Он был пуст, но не тих. На столе, посреди хаоса из склянок, обрывков схем и высохших крысиных туш, стояла небольшая, изящная колба с розоватой, мерцающей жидкостью, подключенная к тикающему таймеру. Чонхо, человек с лицом, как будто вырубленным топором, успел прочитать записку, приклеенную рядом на куске грязного пластыря: «В подарок любопытным крысам. Целую. Ю.». Колба взорвалась не громко, а с мягким, почти нежным хлопком. Не огнем, а облаком едкого, розового, сладковато-пахнущего газа. «Воздушный поцелуй» — незавершенная, нестабильная версия нервно-паралитического агента, вызывающего кратковременный паралич диафрагмы через приступ маниакального веселья. Гвардейцы, наглотавшись паров, сначала закатились истерическим, неконтролируемым, идиотским смехом, дергаясь в конвульсиях блаженства, а затем их лица посинели, смех превратился в беззвучные хрипы, они стали хватать ртом воздух, который не мог наполнить их легкие. Они умирали с гримасами клоунов на посиневших лицах. Чонхо, надевший противогаз по привычке параноика, с холодной, немой яростью наблюдал за этим карнавалом смерти. Его пальцы сжались в кулаки. Он отдал приказ обыскать все, вывернуть этот вертеп наизнанку. В потайном отсеке ящика стола, под грудой окровавленных бинтов и пустых пузырьков, он нашел их. Дневники Юнхо. Все тридцать четыре тетради, исписанные убористым, нервным почерком. Он не стал их читать. Он приказал вынести их и сложить в костер посреди плаца штаба. Костры из бесценных, безумных записей полыхали всю ночь. Страницы, покрытые сложнейшими химическими формулами ядов и антидотов, философскими трактатами, обращенными к давно сдохшей собаке, чертежами «Крысиного короля» и «Поцелуя Ангела», испепелялись, взвиваясь в небо черным пеплом. Сгорали последние свидетельства о том, что в этом аду когда-то теплилась искра гения, способного и на созидание, и на столь изощренное разрушение. Юнхо устраивал свой уход с театра войны, как и подобает гению-психопату — с фейерверком и уничтожением наследия. Часть 3: Приговор Ким Хонджун вернулся в столицу на день раньше запланированного. Его встречал на перроне один Пак Сонхва — бледный, но абсолютно собранный, выточенный из льда и стали. Он не произнес ни слова приветствия. Он молча вручил ему папку. Толстую, тяжелую, как гробовая крышка. Хонджун прошел в свой кабинет, отстроенный из черного мрамора и стали, чувствуя, как каждый шаг отдается в висках пульсирующей болью. Он читал, и его лицо, обычно маска непроницаемого спокойствия, становилось все каменнее, безжизненнее. Доказательства «измены» Сана. Поддельные, но безупречные, выверенные до запятой. Показания «свидетелей» — людей, которых он когда-то спас или которых уничтожил Сан. Отчет о бегстве Юнхо и его помощника, с намеком на «возможное содействие со стороны главнокомандующего». И главное — доклад о бунте в двух южных гарнизонах, солдаты которых открыто роптали, негодуя на «засилье и безнаказанность предателя в сердце власти». Хонджун сидел в своем кресле, том самом, где так часто находил минутное забвение в боли и безоговорочной покорности Сана, и чувствовал, как почва уходит из-под ног, как весь его мир, выстроенный с такой жестокой тщательностью, рушится в тартарары. Сонхва выстроил ловушку не просто идеально; он выстроил ее из материалов, которые предоставил ему сам Хонджун — его паранойи, его жажды контроля, его страха перед слабостью. Любой выбор вел к катастрофе. Помиловать Сана — значит показать слабость, потерять лицо, армию, а в итоге — и власть. Наказать — значит… …значит публично, на площади, перед лицом всего своего народа, признать, что Сонхва был прав. Что его личная, гниющая привязанность ослепила его. Что он, архитектор нового человечества, провозгласивший смерть старого, слабого человека, оказался всего лишь жалким, обманутым своими же уродливыми чувствами стариком. Он поднял взгляд на Сонхву. Тот стоял по стойке смирно, ожидая, с тем же каменным, лишенным всякой эмпатии лицом. — Где он? — В подземной тюрьме. В камере №0. Ожидает вашего приговора. Хонджун медленно встал и подошел к огромному окну. Город, его город, его детище, лежал в багровых сумерках. Он видел не утопию, не проект светлого будущего. Он видел сложный, отлаженный механизм, машину, которая требовала постоянной подачи топлива — страха, крови, лояльности. И сейчас ему предлагали в качестве топлива, в качестве ритуальной жертвы, сжечь ту самую деталь, что согревала холодный мотор его души. — Приговор… — его голос был тихим, усталым, лишенным всяких интонаций, — утверждаю. Он не уточнил, какой именно. Он не мог выговорить слова «смертная казнь». Он не мог приказать оставить его живым, понимая, что это будет медленной смертью от пыток. Сонхва кивнул, один раз, коротко. Этого было достаточно. Механизм получил команду. Часть 4: Основание и пустота В камеру №0, вырубленную в скальной породе, где с потолка сочилась вода и единственным источником света была тусклая лампочка за решеткой, вошел не палач, не конвой, а сам Хонджун. Он был один. Дверь из цельного стального листа закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, который отозвался эхом в их душах. Сан, исхудавший до состояния скелета, обтянутого серой кожей, с потухшими, как два усталых уголька, глазами, сидел на голом камне. Он поднял на него взгляд. Никакой надежды, никакого слепого обожания. Только один, последний, беззвучный вопрос. Хонджун посмотрел на него, и его пронзила острая, почти физическая боль, как будто кто-то раскаленным щупом ткнул ему прямо в мозг. Он видел того самого мальчика с парада, того, кто смотрел на него, как на божество, спустившееся с небес. Теперь перед ним был сломленный, опустошенный человек, от которого осталась лишь тень. — Почему? — прошептал Сан, и его голос был похож на скрип ржавой двери. Хонджун не нашел слов оправдания. Все, что он мог предложить, — это ложь, и они оба знали, что это ложь. Вместо этого он сделал то, чего никогда не делал ни с кем. Он опустился на колени перед ним на мокрый, холодный камень и взял его закованные в тяжелые, намертво приваренные кандалы руки. Кожа на них была стерта в кровь. — Ты был… самым прекрасным моим заблуждением, — тихо, почти по-отечески, сказал он, глядя на его изуродованные пальцы. — Я строил цитадель из стали и закона, а ты… ты верил в ту сказку о справедливости и смысле, которую я перестал рассказывать даже себе. Ты был живым воплощением той веры, что умерла во мне давно. И за это… за эту иллюзию, которую ты мне дарил… я должен уничтожить тебя. Чтобы доказать себе, что я могу. Чтобы доказать, что я — не человек. Он поднял на него глаза. В них не было ни величия, ни садизма, ни жалости. Только бесконечная, всепоглощающая, космическая пустота. Пустота конструктора, который наконец осознал, что построил не дворец для нового человечества, а идеальную, самодостаточную тюрьму. И первую дверь он замуровал, похоронив заживо самые человеческие части своей собственной души. — Прости меня, — сказал Ким Хонджун. И это были самые искренние, самые страшные и самые бесполезные слова, которые он произносил за многие годы. Он встал, его колени хрустнули. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Он шел по длинному, темному коридору тюрьмы, и ему казалось, что он оставляет в той камере не просто преданного солдата, не любовника, не фаворита. Он оставлял там последние остатки своей собственной, когда-то живой, души. Теперь он был чист. Теперь он был идеальным правителем. И абсолютно мертвым изнутри. А Сан остался сидеть в гнетущей тишине, сжимая в онемевших пальцах невидимое, ускользающее тепло той самой руки, что только что держала его. Он был больше не фундаментом. Он был жертвой, принесенной на алтарь системы, которую так слепо и яростно любил. И это осознание, эта леденящая истина, была горче любой пытки, любого унижения, любого удара, которые Сонхва мог для него придумать. Государство AZ праздновало победу над внутренним врагом. Его архитектор хоронил себя заживо в мраморных залах своей цитадели. А в лесу за городом, подобранный какими-то бродягами-маргиналами, приходил в себя мальчик с кнопкой в руке — живой, дышащий детонатор, последняя слеза безумного гения, в чьих дрожащих руках оставалась судьба всего этого мира, обреченного на огонь и очищение.