Принцип наглядности

Джонни дремал, свернувшись калачиком на прохладной простыне, и это было ошибкой. Это состояние и язык не повернется назвать сном — разве что только издевательством над самим понятием о сне.  Он поджимал колени к животу, пытаясь занять как можно меньше места, и каждый раз, когда начинал проваливаться в забытье, его ноги — эти недвижимые пни  — дергались в полусне, посылая в мозг ложный сигнал о падении. Джонни вздрагивал, просыпался с колотящимся сердцем, несколько секунд вглядывался в потрескавшуюся штукатурку на стене, а потом цикл повторялся снова.  И вот это начинало его бесить. — Ебучий случай, — буркнул самому себе Джонни в подушку, рывком переворачиваясь на спину, лицо — в потолок.  Единственной мелкой удачей в этой патовой ситуации было то, что он все-таки не свалился на пол.  В их номере стояли две кровати, и сама перспектива падения с высоты, беспомощного лежания в темноте на холодном линолеуме при отсутствии человеческой мобильности уверенно входит в топ самых нежелательных обстоятельств на ночь грядущую. Да и, уж если совсем начистоту, то на любую другую — тоже. Упасть и после не суметь подняться — это унижение затмевало бы даже физическую боль. Следующий миг принялся проверять нервы Джонни на разрыв: оглушительная медь ключей, будто кто-то обронил связку железа — и скорее всего обронил. Сразу за медью — тяжелый, неуверенный скрежет платформ о деревянный порог, сбивающийся с ритма. Далее — сдавленное ругательство на чужеземном. И в завершение всего акта — пьяное, нечленораздельное рычание, больше похожее на стон.  Джонни замер, его пальцы впились в матрас. Все сонные мысли вылетели из головы, смененные адреналиновой ясностью. Это никакой не ночной дежурный и уж точно не сосед.  Дверь со скрипом поддалась, впустив в спертое пространство комнаты еще одно тело. Само тело крупное, шатающееся, с большим трудом удерживающее вертикальность. Но все-таки удерживающее, надо отдать этому телу должное.  Шквал запахов оказался не столь разнообразным: всего-то пыль дорог, пот и разве что из нового — виски. Не самой лучшей выдержки, но не в их сейчас положении жаловаться: потому когда тебе что-то дают — ты бери и не строй рожи.  Времена сейчас такие.  Джонни давно не строит рож.  И перед ним, все еще лежащим в постели с закинутыми за голову руками, встал вопрос на миллион: какое из двух зол сегодня милосерднее — притвориться спящим и обречь себя на пытку в виде храпа Джайро или встретить эту ночь с открытыми глазами и попытаться выцедить из нее каплю хоть какого-то удовольствия? В Джонни не угас азарт, поэтому он мысленно поставил на второе. Проиграет — по крайней мере, скучно уже не будет. — Зажги лампу, будь любезен, — попросил он ровным голосом. Его тактика проста как дважды два: Джайро не должен пронюхать, что этот выбор дался Джонни дороже, чем кажется, и что тишина в комнате была ему не в тягость, а в защиту. — О, — обрадованно выдохнул Джайро, и его тень у двери качнулась. — Ты не спишь, Джонни. Это прозвучало скорее как утверждение, не самое прочное, но уже не вопрос — маленькая победа пьяной интуиции над разумом. Послышалось шарканье, звяканье стекла, и в комнате вспыхнул дрожащий ореол керосиновой лампы. Джонни зажмурился, резко отвернувшись, но было поздно — свет уже вонзился в сетчатку. — Перина жесткая, — безразлично констатировал Джонни, когда его зрачки уже привыкли ко вторжению новых красок. — Без шансов. — Перина здесь ни при чем, Джонни, — Джайро с неожиданной для его состояния ловкостью стянул с себя верх, и влажная от пота майка-безрукавка облепила его торс, подчеркивая каждый рельеф напряженных мышц. — Это просто ты вредный, вот и все. Оно тебя отвергает. Поменьше бы вредничал, то, может быть, ты бы досматривал уже свой десятый сон.  Джонни не спешил отвечать. Вместо этого он просто водил сфокусированным, изучающим взглядом по открывшейся картине, выхватывая детали: география загорелой кожи, бледные шрамы на смуглых плечах, медленное движение одинокой капли пота по шее, что застряла в ямочке над ключицей, упругость бицепса и влажное пятно на груди, медленно поднимавшееся и опускавшееся в едином ритме с дыханием. Момент странной, почти скульптурной статики.  А потом Джайро зевнул, не удосужившись даже прикрыть рот ладонью, и испортил всю божественную картину. Теперь это был просто Джайро, жмурящий глаза и чуть морщащий нос, пока зевает. — Ну и душок, — сморщился Джонни. — Даже сюда доходит. Какой тебя бадягой там поили? Джайро, не открывая глаз, лишь бессмысленно и блаженно ухмыльнулся в потолок. — Что было, то и пил, — проворчал он, смачно зевнув. — Уж извините, барон Джостар. Он звучно откинул голову назад, с хрустом повращал шеей, потом принялся с усердием почесывать затылок. — Блядство, — выдохнул, наконец опуская подбородок и глядя на Джонни покрасневшими глазами. — Затекла. И пятки как наждачка. — Надо же, — Джонни устроился на постели поудобнее, с усилием приняв сидячее положение и подтянув ноги к себе поближе. — А я думал, для того, чтобы сидеть за стойкой и бухать ума много не надо. И телодвижений, кстати, тоже.  — Народ был вялым, и Джайро Цеппели просто не смог оставить это в таком виде, — провозгласил тот и сделал несколько размашистых, пьяно-грациозных движений корпусом, от которых по комнате разнесло волну теплого воздуха, и Джонни сглотнул. — Я оказал им великую услугу, когда разбудил в них кровь.  Джайро выдержал паузу. Джонни сильно ошибся, когда даже просто посмел предположить, будто Джайро позволит мысли засохнуть на точке ее незавершенности: — К тому же, — голос Джайро стал тише, даже моложе, — у себя дома я так не натанцуюсь. Сейчас у меня пятки наждачкой, но это все херня. Потом кожа снова станет похожа на зад младенца. Ну, гладкой, в смысле. А момент — он у меня один был сегодня. Я взял от него все. И тут до Джонни наконец дошло, что именно с самого начала казалось ему странным: макушка Джайро была непривычно голой. Он увлекся так, что умудрился оставить где-то свою корону. — Тебе голова твоя не кажется легче обычного? — Джонни попытался подобрать слова помягче, чтобы не сеять на его пьяной душе преждевременную панику. — Да я же не настолько пьян, — огрызнулся Джайро. — Ваши местные — бестолочи, они не умеют гнать выпивку так, чтобы башню сносило.  Джонни смерил его долгим взглядом. Потом сокрушенно вздохнул и мысленно примирился с неизбежным. Никакого толка с первой попытки. — Что ж, я, видимо, подписываю себе смертный приговор, — начал он, сохраняя ровный, почти безразличный тон, — но все же скажи мне: где ты умудрился проебать шляпу свою? Шевели извилинами, пока они еще на месте. Иначе завтра тебя черти поднимут ни свет ни заря на отлить, а ее при тебе не окажется. И тогда ты кинешься на меня, беззащитного. А у меня против тебя даже адвоката не найдется. Джайро сморщился и пьяно застонал. — Да куда это тебя так понесло? — он провел рукой по лицу, затем — наконец! — по макушке, по выжженным солнцем золотистым корням волос, и его лицо вмиг исказилось, озарившееся трезвой, почти панической ясностью. — Блядь. Джонни лишь поднял бровь, наблюдая за этой мгновенной трансформацией с циничным интересом. Последний нерв Джайро лопнул. — Она же была единственной! — и он принялся лихорадочно шарить по своей сумке, и ее содержимое тут же полетело во все стороны. — Такой больше нигде нет! Этот неповторимый дизайн... Джонни вздохнул, прикрыл глаза и наклонил голову ближе к западу, чтобы летевшая прямо в него катушка с бинтом угодила в стену, а не ему в глаз. Он открыл сначала один глаз, потом — второй, когда увидел, как Джайро резко замер, уставившись в пустую сумку. — Спокойствие, — буркнул тот себе под нос, — только спокойствие... — Ну и когда ты заставишь свое Величество убрать это все? — Джонни нащупал укатившийся за спину бинт, задумчиво теребя грубую ткань подушечками пальцев. — Завтра мы отсюда на рассвете смываемся. Джайро молчал. Он сидел на корточках среди разбросанных вещей, словно парализованный внезапным горем. Монумент собственной неудаче. Джонни на это покачал головой: — Да Христа ради, Джайро, утро вечера мудренее. Ладно, давай, я тебе хоть помогу всю эту херню прибрать. Он с привычным ему упрямством попытался сдвинуться с места, начав неловко подтягивать к себе разбросанные мелочи в радиусе досягаемости рук. Его движения были угловатыми, полными усилия. — Стой, — голос Джайро прозвучал резко, заставляя его замереть. — Джонни, пока не надо. — Чего еще? — Не джентльменствуй мне тут, — Джайро медленно поднялся, отряхивая колени. — Это все подождет. С парой шагов он оказался рядом, присаживаясь на край его кровати. Пружины жалобно скрипнули под внезапной тяжестью. Он наклонился вперед, и его тень накрыла Джонни. — Не болит нигде? — спросил он, его глаза скользнули по лицу Джонни, решительно выискивая на нем признаки возможной боли. — С чего ради? — Джонни отвел взгляд. — Да просто... — Джайро аккуратно, но твердо изъял бинт из его ослабевших пальцев. — Я же меткий стрелок. Мог и попасть. С тобой потом и греха не оберешься. — А я не слепой, — буркнул Джонни, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. — Джайро, не липни ко мне. От тебя все еще несет этой дрянью. Лучше бы окно открыл. — Так ты нос зажми и не вдыхай, — Джайро фыркнул, никуда не отодвигаясь. — На дворе не май-месяц. Я не хочу себе яйца отморозить. Они мне еще ох как пригодятся. Он обнажил улыбку, и Джонни снова приметил новую деталь — слишком ровный, слишком открытый ряд зубов. — Ты и гриллзы свои где-то посеял? — спросил он, кивнув в сторону его рта. — Не угадал, — Джайро провел языком по передним зубам. — Я их просто снял. — Зачем? — Понты усложняют жизнь, — Джайро флегматично пожал плечами. — С ними целоваться невозможно. И, представляешь, некоторым бабам они не нравятся, — он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, доверительнее. — Но знаешь, что? У этих куриц напрочь отсутствует понимание прекрасного.  Уголок губ Джонни дрогнул в усмешке, и он почувствовал, как кровь приливает к щекам, согревая кожу. — Совсем ты прекрасный пол не уважаешь, — покачал он головой. — То они у тебя овцы, то курицы. Ты уж определись. — Есть курицы, а есть овцы, — невозмутимо ответил Джайро. — Третьего не дано. — А куда козочек дел? — При чем тут козы? — Козочки, Джайро, а не козы, — не сдавался Джонни, делая вид, что объясняет нечто очевидное. — Так иногда называют своих любимых женщин. Говорят, они бойкие. — И чем коза принципиально лучше овцы? — Джайро смотрел на него с искренним, пьяным непониманием. — Скот он и есть скот. Разве что одна нервная, другая — глупая. Разница где? — Ну, — Джонни почесал затылок, — коза хоть на скалу заберется, если захочет. Не стадное животное. — Зато для рынка овца имеет больший приоритет, — сказал Джайро с видом эксперта по животноводству; и, надо заметить, его экономический аргумент был железным. — Взять хотя бы шерсть ее. А с козы ты что возьмешь? У нее молоко вонючее. — Хрен с тобой. Тебе очко, — сдался Джонни. — Спорить не буду. Козье молоко и правда не фонтан. Хотя цены на него дерут, будто это элитный парфюм. — Тогда, — Джайро прищурился, его пьяный мозг, казалось, нащупал новую, гениальную логическую цепь, — скажи мне, какой из вариантов будет оскорбительнее для прекрасной дамы? Назвать ее уютной и доходной овцой... или вонючей и бешеной козой? — Да не козой ведь, — поправил Джонни, — а козочкой. — Ну и что с того? От ласкового слова молоко ее менее вонючим не станет. Так что отвечай, Джонни. — А смысл тогда? — Джонни глянул на Джайро с вызовом. — В конечном счете победа будет за курицей. Она же дешевая. На нее и спрос, и предложение бьют все рекорды. Хоть коза, хоть овца... они и рядом с ней не стоят. И тут его взгляд, скользя по лицу Джайро, уже третий раз за ночь уцепился за еще одно нововведение во внешнем виде Джайро.  Не сиди они так плотно друг ко другу, то Джонни бы в жизни не разглядел: на загорелой коже у самого ворота майки темнел небольшой синяк, отпечатавшийся в форме полумесяца. След от зубов. Если Джайро и хватило мозгов попридержать свой язык за зубами, то его тело молча выдало все карты. — Ты куда там смотришь, Джонни? — его голос вывел Джонни из его наблюдений. — Туда, — Джонни коротко ткнул пальцем в направлении шеи. — Это сегодня тебя так? — Сегодня, но ты в голову не бери, — Джайро потянулся, чтобы поправить воротник майки, но Джонни резко схватил его за запястье: — Поздно. Выкладывай все грязные подробности. — Вообще ничего интересного. — Мне интересно, — Джонни сделал нарочитый акцент на этом «мне», задержавшись на последней гласной. — Как минимум потому, что ты устраиваешь кутежи за моей спиной и держишь язык в жопе. — О, Мадонна, — закатил глаза Джайро, но при этом вырываться не спешил. — Да не было никакого кутежа. А то, что все-таки было, на кутеж не тянет. — Но что-то все-таки было. А кутеж оно или нет, решать уже мне, — плоско, но твердо. — Понял? — С тобой себя не забалуешь, — Джайро качнул головой, в голосе сквознуло какой-то странной смесью из досады и еще чего-то безымянного, но при этом не негативного. — Все никак не покинет ощущение, будто я женат уже сто лет. После гонки, по всему видать, мне еще очень долго холостым ходить. Что-то острое и теплое кольнуло Джонни под ребрами. Он опять отвел взгляд, чувствуя, как с новой силой по лицу разливается краска, которую он приписал бы злости, будь у него чуть меньше честности перед самим собой. А врать самому себе опасно всегда. Даже если и думаешь, что ложь идет исключительно во благо. — Расскажи, пожалуйста, — еще не мольба, но на краю. — Чем бы оно ни было, оно все равно будет в разы лучше того, что было здесь у меня. И спать — не спишь, и делать особо нечего. Даже яйца толком не почесать. Джайро помолчал, и в этой паузе что-то зажглось — та самая искра, что предшествует безумной идее. — Зачем я буду что-то миллион лет рассказывать, если я могу показать? — он привстал, и его тень снова накрыла Джонни. — Знаешь, принцип наглядности рабочий при любой погоде. Джонни уставился на него снизу вверх, пытаясь прочитать в его глазах хотя бы дохлый намек на здравый смысл. — Ты что... Не успел он договорить, как Джайро резко наклонился, подхватил его под мышки и рывком поднял в воздух. Тело Джонни беспомощно повисло, как тряпичная кукла, его ноги бестолково болтались, не касаясь земли. Даже если бы его ступням и перепало коснуться пола, то самому Джонни от этого бы не было ни жарко и ни холодно — только пусто. Теперь их лица оказались на одном уровне. Внезапная близость сбивала с толку. В разрешенный ему судьбой миг невесомости Джонни прикидывал, как ему действовать далее:   все-таки закончить свою мысль или плюнуть Джайро прямо в глаз. Или туда, куда попадет.  — Ты что задумал, псих? — пока так, без харчков; его голос прозвучал сдавленно, выдох был перехвачен. — Принцип наглядности, — хрипло ответил Джайро и сделал шаг назад, даже не оглядываясь; их связка качнулась, едва не рухнув. — Держись. Джайро, кряхтя от усилия, отнес их на пару шагов в центр душной комнаты и чуть приспустил Джонни, чтобы тот хоть символически почувствовал под собой пол. Прежде чем Джонни успел осмыслить это новое — вертикальное — положение, Джайро закинул его руки себе на плечи. Сработал инстинкт: пальцы Джонни впились в твердые мускулы, цепко хватая, повинуясь невербальной инструкции. — Мы начинаем, Джонни, — голос Джайро прозвучал прямо у его уха, низко и собранно. — Вниз только не смотри. Джонни нахмурился, и ему стало дико любопытно. Едва он мотнул головой, чтобы украдкой глянуть себе под ноги, Джайро тут же рявкнул, заставив его вздрогнуть: — Не смотри, кому говорю! — он рывком закружил их обоих, и мир перед глазами пошел рябью.  Джонни впился в него с отчаянием утопающего, и Джайро притянул его еще ближе, сделав их двумя половинками, сомкнувшимися против закона тяжести. И едва гул собственного пульса начал стихать в ушах, Джонни различил, что Джайро начал что-то напевать себе под нос. Мелодию без слов — или слова ее растворились в гуле крови, — но ритм безошибочно совпадал с их медленным, неуверенным покачиванием. — Я танцевал не один, — признался Джайро. — Я пригласил ее, и она сначала ломалась. Она выглядела совсем разбитой. — И ты решил ее утешить? — спросил Джонни, чувствуя, как в груди закипает что-то едкое, на редкость холодное. — Нет. За этим точно не ко мне, — Джайро смотрел куда-то поверх его плеча, в пустоту, но его руки держали Джонни твердо, надежно. — А-а, понял, — язвительно протянул Джонни. — Трахнуть, значит? Действительно, зачем же еще? — Тоже мимо, — содержательно ответил Джайро, без смущения. — Тогда зачем? — раздражение в голосе Джонни стало острее, почти болезненным. — Ничего говорить не буду, — Джайро не прерывался, и Джонни пожалел, что у него нет права вести в танце. — Все равно не поймешь. — Говори. — Если я скажу, — Джайро прижался влажным от пота лбом к виску Джонни, — ты меня заживо закопаешь. — Обещаю, что не закопаю, если скажешь, — прошептал Джонни, и в этот момент пальцы Джайро скользнули по его спине, едва касаясь ребер сквозь тонкую ткань рубашки. — Это смешно даже, — Джайро для вида фальшиво хмыкнул, но в звуке не было ни капли веселья — лишь густая, осевшая на дно меланхолия; Джонни силился понять ее источник. — Я обознался. И пока не оказался между ее ног, так бы и не очнулся. Джайро чего-то не договаривает. Джонни терпеливо ждет подвоха.  Но подвоха не следует, а вместо него: — Тебе противно?  — Почему мне должно быть противно? — незамедлительно откликнулся Джонни. — Пусть у меня давно такого не было, но из памяти оно никуда не ушло. — Я даже не начал там ничего, если хочешь знать, — теперь лоб Джайро сместился на плечо Джонни в поиске опоры. — Я на колени перед ней, а она — спиной к стене. Я лишь только приспустил ее трусы и все понял. А когда понял, так натянул их на нее обратно. Больше ничего не делал.   А Джайро точно не девственник?  Ладно, этот вопрос пусть полежит до лучших времен. — Обознался, говоришь, — Джонни хочется, чтобы круг замкнулся быстрее, потому что пока Джайро тянет резину, понять что-либо действительно сложно. — Тогда за кого ты принял свою незнакомку? Джайро медленно отклонился назад, чтобы встретиться с ним взглядом. В его глазах не было ни намека на шутку. А лучше бы был. — Вообще-то, — тихо сказал он, замирая с Джонни в руках, — за тебя. Джонни поморгал на него, сжимая челюсть. Решил пока не взрываться, не лезть на Джайро с выставленными рогами. Нельзя спугнуть. — Ты совсем спятил, — только прошипел. — Принять бабу за меня... или меня — за бабу. Да тебе вообще в таком случае пить нельзя. — Признаю, меня разносит быстро, — ответил Джайро. — Но ты сам настоял. Я бы ничего не сказал. Так что не ной теперь. Взгляд Джонни снова скользнул к отпечатку зубов на его шее. Задумчиво. Теперь, когда свет падал прямо на нее, чертя ее начало и конец, она ему решительно не нравилась. Она была чужая. А все чужое на Джайро в эту минуту казалось личным оскорблением. — Ну-ка, — Джонни наклонился ближе к ней, втягивая ноздрями знакомую эссенцию Джайро, — стой смирно. Хочу кое-что попробовать. Он резко, без предупреждения, приник губами к отметине, следуя голосу инстинкта, а не памяти. Раньше то было открывающим актом, прелюдией, сейчас — необходимостью. Чужая работа ему не нравится, и Джонни просто хочет ее переделать на свой лад.  Они с Джайро уже так долго находятся в дороге, и с вынужденными перестройками маршрута их путь короче не становится — только дольше и запутаннее, и все это по нарастающей сводило с ума. Джонни уверен: никто из них не привычен к такой динамике событий. Джонни просыпается и первым делом видит Джайро. Джонни засыпает, и Джайро — последнее, что он видит перед тем, как отбыть в неведение.  Иной раз в голову кулаком стучится мысль: а как тогда Джонни жил все эти свои девятнадцать лет, не имея этого на постоянной основе? Слова Джайро об их столетнем союзе заиграли теперь совсем другими красками. Джонни только сейчас понял, почему. — А пока я переделываю чужую херовую работу, — бурчит он в кожу, — рассказывай мне, что было до того, как ты полез к той девке в трусы. Как вы с ней танцевали. А лучше... покажи мне. Джайро не оттолкнул его. Наоборот — его руки медленно скользнули вниз, замерли на пояснице Джонни. Не совсем та реакция, на которую Джонни рассчитывал, но и не сказать, чтобы нежеланная — это тоже годится. — Откуда такой интерес? — Я тоже люблю танцевать, — Джонни провел языком по только что оставленному уже своими зубами следу. — Любил. Чего Джонни не станет рассказывать, так это того, что к танцам как к чему-то своему, личному, он относился довольно прохладно. Для него танец всегда был средством. Танцовщицы отличались гибкостью и плавностью, чем зарабатывали себе дополнительные очки. Секс с ними был лучшим по качеству исполнения. И все благодаря их анатомии. С ними не нужно было стараться: они знали все необходимые па и применяли их сами без лишних просьб. Речь не об этом. Джонни нужно в первую очередь понять рисунок Джайро. Как он танцевал с той кралей, на которую смотрел и видел его тень. Ему было жизненно необходимо перекрыть собой тот танец и стереть его из мышечной памяти Джайро, а на его месте записать свой собственный. И без самого Джайро у него этого не получится. — Тебе так полюбился мой принцип наглядности? — Джайро усмехнулся, выпрямился, и в его движениях снова появилась та самая развязность, возвращения которой Джонни ожидал по ощущениям с сотню-другую лет. — Ну, смотри сам, я тебя за язык не тянул. Он резко взял его руки в свои и прижал их к своему животу, к горячей коже под майкой. — А потом она сделала вот так, — сказал он на выдохе, и его таз плавно, но мощно качнулся назад, прижимаясь к Джонни, задницей к паху. — И тогда я увидел свет в конце тоннеля. Клянусь, я там почти двинул кони на месте. — Прекрасно тебя понимаю, — Джонни впился в него, его голос стал низким и хриплым. — Я тоже чуть не сдох сейчас. — Ко мне какие могут быть претензии? — Джайро провел его ладонями выше, по своему торсу. — Это танец такой. А я практикую принцип наглядности. Джонни прикрыл глаза, осознавая и примиряясь с переворотом. Он почувствовал, как по его парализованным ногам бежит ток — фантомный, рожденный чистой нервной дрожью, зудом ниже пояса, где Джонни уже давно оставил всякую надежду. Адреналин, забытый вкус риска, головокружение от того, что земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Это теперь уже не танец, а пограничное состояние, где тело вспоминало то, что разум давно похоронил. Сценарий этой ночи всего двадцать минут назад был для Джонни ясен: лежать и ждать наступления рассвета. Теперь же мир сузился до точки — до горячей спины Джайро, до его запаха, до этого непристойного, гипнотического ритма. Шторм утихнет, и когда Джайро уплывет к своим берегам Неаполя после гонки, он, Джонни начнет натуральным образом тосковать и скорбеть по тому этому моменту. Чтобы не сойти с ума потом, он будет оплакивать эту потерю уже сейчас, в режиме реального времени. Идя на опережение. Впитывая каждое новое ощущение с жадностью обреченного. Его руки, почти без его воли, поползли вверх по торсу Джайро, пока не застыли на груди. Уже по автопилоту, который Джонни выработал с женщинами, каждая из его ладоней легла на выпуклость грудной мышцы. И он не удержался — сжал их, ощутив под пальцами упругую податливость мускула. И это все еще было мужское тело — сильное, без сомнений, но в этот момент, в пьяном тумане и сюрреализме происходящего, оно казалось ему самой желанной и самой недостижимой формой. Вместе с тем — в тысячу раз возбуждающей.  — Вот так сиськи, — Джонни даже не захотел скрыть то, о чем подумал. — Я теперь понимаю, почему бабы ломаются перед тобой. Они просто знают, что им с этими сиськами не потягаться. Увидят их голыми и завопят от зависти. — Я жалею, что разбудил тебя, — Джайро с шумом втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы, когда палец Джонни по случайности — или не совсем — задел его сосок. — Мелкий извращенец.  — Я не спал ведь, — Джонни, довольный сдержанной реакцией, решил продолжить осваивать новую территорию и дальше: пока только так, на уровне детсадовском, но с затравкой к чему-то большему. — Точно, — Джайро выдохнул, и напряжение в его спине как будто бы отступило.  Джонни хотел было что-то сказать, но тут же внутренне усмехнулся: они ведь оба мужчины. И если есть о чем жалеть, так точно не о том, что кто-то кому-то испортил сон. Мужчины не ноют о таких вещах. Мужчины... а что, собственно, делают мужчины в такой ситуации? Он никогда не спал с мужчиной и даже в самых своих развратных фантазиях не оказывался в таком положении. Даже с дулом пистолета у виска он бы не согласился взять в рот чужой член. Ведь Джонни — мужчина, его гордость и натура исключительно мужские, и трахает он исключительно женский пол. Но ведь то, чем они с Джайро сейчас занимаются, даже не секс. Состава преступления нет, оба чисты перед лицом Господа и закона. Так отчего же по его спине ползут мурашки, а в животе горит адреналиновый огонь, знакомый со времени своей последней скачки? Почему он чувствует, будто стоит на краю пропасти, по самые уши увязнув в грехе, который даже не может назвать? Он искренне, до дрожи в непослушных пальцах, надеется, что Джайро даст ему все нужные ответы. Джайро должен что-то знать. Он всегда знает. Джонни, словно обжегшись, срывает руки с груди Джайро, вместо этого впиваясь ими в его талию — это для безопасности, своей и товарища. Вынужденная мера, без которой они бы наверняка рухнули и сломали себе носы. Но под тонкой тканью майки он чувствует каждый мускул, каждый изгиб, и эта вынужденность кажется наглой ложью. — Джайро, — с треском, с дрожью в нижней губе, — что мы делаем? Джайро оборачивается, и его профиль в тускло освещенном пространстве показался Джонни высеченным из камня. Он не отстраняется. Наоборот, его рука ложится поверх рук Джонни на его же талии, прижимая их еще крепче. — Мы танцуем, — ровно так же просто, как закон физики; как будто и вправду внеплановая репетиция отдельно взятых па. — Ничего не поменялось, Джонни. Мы просто танцуем. Принцип наглядности, не забывай, — его бедра плавно, почти незаметно подаются назад, опять вжимаясь в пах Джонни, и это движение — уже не про танец; это — пунктир, подводящий к главному предложению. — Воспроизведение прошлого опыта. И если Джайро сейчас притворяется, если ему так проще будет завтра смотреть ему в глаза, Джонни готов принять эти правила. Потому что когда их разделят океаны, ему придется вернуться в свой мир. В мир, где даже мысль об этом считается извращением, а на деле — суровой статьей. — Тогда воспроизведи мне то, что было дальше. — Да то же самое. Только наоборот. — Покажи мне, — настаивает Джонни, и это уже не просьба, а требование, вырвавшееся из самой глубины. — Покажи. Я хочу. Близость другого мужчины. На словах — табу, грех, нечто немыслимое. Но на практике кожа осталась кожей. Дыхание — тем же дыханием, без изменений. Желание пахнет одинаково, вне зависимости от того, чье оно. Сама технология желания оказалась бесполой. И тут Джонни чувствует себя не просто обманутым. Его не надули. Его наебали. Наебали глобально, системно, с самого детства, втолковав, что желать такого — стыдно, что прикасаться так — грязно, что это в конечном счете сделает его меньшим мужчиной, если оставит в нем это мужское вообще. А на выходе выяснилось, что все гораздо проще, физиологичнее и... честнее. Теперь уже Джонни оказался прижат спиной к Джайро. Они сменили позицию быстро, без слов, одним движением — танец диктовал свои условия, и Джайро не давал ему ни шанса отстраниться, ни удержать дистанцию. Джонни увидел его. Точнее, их — в зеркале, на которое он не обращал внимания при заселении: он просто рухнул на постель, тут же принявшись за нехитрое дело — с методизмом поглощать соленые орешки.  Какие бы сущности ни таились сейчас в зеркальном измерении, зрелище им сейчас предстояло не самое скучное: его собственное тело, беспомощно откинувшееся на Джайро, и сам Джайро, недвусмысленно вписавшийся своим пахом в его зад. Как будто это было так задумано изначально. И было, между прочим.  Захотел себе рисунок танца — получи и распишись. Когда настанет его час отчитываться перед вечным Судьей — или на худой конец перед тенью собственного отца — как он вообще дозволил себе такое падение, Джонни нужно будет продумать целый пласт оправданий. Но конкретно сейчас ему было не до того. Джайро замер, прекращая свои размеренные движения бедрами. Ждет чего-то, но пока непонятно, чего именно.  — А потом она сделала вот это, — его голос прозвучал глухо и влажно прямо у самого уха Джонни, чуть не изнутри. И он просунул руку в штаны Джонни, прямо под ткань, грубо, нисколько даже не церемониально. Джонни наблюдал за этим в зеркале. За не своей рукой в своих штанах и за тем, как его собственное тело обмякло в этих объятиях, как его глаза, раскрытые каждый по полтиннику, отражали не шок, а тектоническое потрясение. Он видел, как его голова запрокинулась на плечо Джайро, подставляя горло, и как его собственные пальцы вцепились в рукав Джайро, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы просто удержаться.  — И вот тогда я умер уже во второй раз. Его рука двигалась там, внизу у Джонни, уверенно и настойчиво, ладонь скользила по коже, которая едва ли помнила такое прикосновение. Джонни по-прежнему был откинут светлой макушкой на его плечо, не в силах отвести взгляд от их отражения. Его собственные губы едва шевелились, подавляя стон:  — Ну, все, хватит. Я все понял. Хватит мне принципов наглядности. — Так ты все-таки что-то чувствуешь? Там? — не останавливаясь, спросил Джайро, и самая жуть — он-то как раз на происходящее в зеркале и ушами не ведет; будто оно его сроду не касалось.  — Вообще-то не очень, — и то была правда, вырванная из самого нутра.  Тело Джонни заводилось по старым, пыльным воспоминаниям, по сигналам из мозга, но само по себе, внизу, оно оставалось холодным и чужим. — Разве? — Джайро с фыркнул с недоумением. — У тебя же стоит. Ты ведь чувствуешь его, так? И как давно ты трогал себя?  На всем, что было хоть как-то сопряжено с сексом, Джонни мысленно поставил жирный крест. Но вычеркнуть окончательно не получалось: сны-то ведь по ночам снятся, и на женщин он тоже смотрит — будь они живые или статичные на афишах. И по дню, пока солнце в все еще зените, Джонни насмотрится, пресытится, зачерпнет вдохновения, поиграет в Иуду, прежде чем с наступлением ночи примерит в своих грезах шкуру сразу всех троих святых: и Отца, и Сына, и Святого Духа. — Давно, — и представлять конкретику в этом вопросе Джонни не хотел. — А кончить у тебя получится? Ты почувствуешь, когда будешь близко? — Точно не в этой жизни. — Зря, — Джайро провел большим пальцем по чувствительной головке, и Джонни вздрогнул, хоть и не почувствовал ничего, кроме отзвука далекого электрического импульса. — Я хочу на это посмотреть. Джонни искренне не понимал, откуда в Джайро вот это все. Та самая безудержная любовь к свободе, про которую Джайро говорил, что она мол, была для него неземной, почти божественной роскошью, теперь стала ему химикатом. Она была его криптонитом. Потому что в руках Джайро свобода превращалась во вседозволенность, а та, в свою очередь, — в  эксперимент над ними обоими. Передавалась заразой, переходила от кожи одного к другому. В какую бы форму она ни облекалась, влияние на Джайро она оказывала все же дурное. Растворяла в нем все условности. Взгляд Джонни скользнул к низу, уже не к своему — к низу Джайро. Красноречивое влажное пятно по самому центру. И выпуклость, которая это самое пятно и породила.  — И у тебя теперь стоит, — Джонни был заворожен двойной картиной их общей низости.  — Логично, — Джайро не делает никаких заявлений против этого факта. — Я мужчина. — Я тоже, — что-то вроде клятвы со стороны Джонни, причем самому себе, потому что Джайро не выглядел сомневающимся в своей мужественности. — Хорошо, Джонни. Мы оба мужчины, и для нас это в порядке вещей, — Джайро глаголил прописной истиной, обходя все нюансы, все «но», все века табу; его рука снова задвигалась в штанах Джонни, настойчивее, увереннее, будто он пытался насильно высечь искру из замерзшего кремня. — Видишь? Все очень просто. Ничего сложного.    А Джонни видит все. Видит, как его собственное тело в зеркале отвечает судорожным вздрагиванием бедер на эти старания. Как его пальцы по-прежнему впиваются в рукав Джайро. Все никак не поймет — отталкивают все же или притягивают.  И видит, как ладонь Джайро оказывается на его ягодицах. И делает Джайро с ними то же самое, что и Джонни — с его грудью: сжимает, ощупывает, проверяя на упругость, будто бы прицениваясь к товару на рынке.  — И у тебя тоже есть кое-что, из-за чего все девы мира бы сон потеряли, если бы только раз увидели. — Мы квиты теперь, получается? — Пока нет. И, видимо, чтобы посодействовать процессу скорого признания их равными перед друг другом, Джайро упирается пахом ему в зад, в точную имитацию полового акта. Пересекая запретный рубеж. Не с женщиной, а с мужчиной. Как если бы и вправду трахал Джонни. Механика абсолютно та же.  Они так и не свернули с курса детсада, застряли в преддверии, и Джонни с отчаянием думает, выпустятся ли они оттуда когда-нибудь, эти поздние, еще не оперившиеся птенцы. Все началось вспышкой и завершилось ей же.  Джайро издает сдавленный стон, его тело на мгновение коченеет, прижимая Джонни к себе в последнем, конвульсивном толчке, а затем обмякает, тяжело и влажно дыша ему в шею. — Теперь — да, — выдыхает он, и его хватка слабнет. Джонни уцепился за его запястье у себя в штанах, в тщетной попытке воззвать уже к собственному чуду, которое сообразно своим прогнозам так с ним и не случилось. Позже, на кровати, когда их ритуальные танцы-пляски подобрались к черте, Джонни, потный и переводящий дух в смятых простынях, наблюдал, как Джайро валяется рядом безвольной сосиской. Именно так выглядят мужчины, у которых был секс. Настоящий, качественный секс.  Только вот самого секса у них не было, и за это Джонни почти что на физическом уровне обидно. Все равно тотальная чистота его души всегда была под вопросом. Пшиком. Для отвода глаз. — Ты так и не кончил, — пробурчал Джайро, переваливаясь со спины на левый бок, к Джонни поближе. — Это не делает нас квитамм. — Так надо, значит, — отмахнулся Джонни. — Ты не кончил, — Джайро пробасил уже настойчивее, и в его голосе сквозит пьяная досада. — А это значит вот что... что тебе не понравилось. Что тебе этого было мало. Что мой принцип наглядности на тебе не сработал. — Я ничего там не почувствовал, клянусь твоими стальными шарами. Там что с принципом, что без него — все в одной поре, — Джонни откинулся головой к стене, давая телу обмякнуть в резиньяции. — Ты бы лучше думал, где шляпу свою оставил. Вопрос ведь все еще ребром стоит. — Во-первых, клянись чем или кем угодно, хоть самой Богоматерью, но только не ими, — голос Джайро вернул былую горячность, но пока только ее слабый отзвук; он ткнулся кончиком носа в руку Джонни. — И подушку мне дай, — уже помягче попросил он, и Джонни, вздохнув, протянул ему свою. Джайро блаженно причмокнул, пряча руки под ней, и устроил свою голову на ней так, как ему было надо, будто это была не подушка, а трофей. — Во-вторых, — зевнул он, растягивая слово, — шляпа у шалавы. Я зайду за ней утром. Просто если бы я тебе сказал сразу, ты бы меня за дверь выставил. Пришлось импровизировать. — Сама дальновидность, — Джонни отзеркалил его зевок, чувствуя, как тяжелеют веки. — Шах и мат тебе, — Джайро уткнулся лицом в подушку. — Не первый день женаты. Это уж точно. Столько времени в дороге вместе, подумать только. И ничего не поменяется вплоть до самого Нью-Йорка. До линии финиша, расположенной в Нью-Йорке. Подумать только. До Нью-Йорка ведь практически рукой подать. И от этой мысли что-то екнуло в груди Джонни — и далеко не радость, не триумф. Уже породнившаяся тяжесть предчувствия. — Так что же мы делали, Джайро? — Джонни тихо разлепил губы в темноте, но в ответ услышал лишь ровный храп.  Джайро уже видел свой одиннадцатый сон, и, в отличие от Джонни, ему не нужно было ломать голову над вопросами без ответов. Мы танцевали, — сам себе ответил Джонни, уткнувшись лицом в колени. Мы просто танцевали. — И все мне понравилось, Джайро. Теперь Джонни у дьявола на карандашике.