«Шёпот на бумаге...»

Южный Уэльс, Август 1973. Поместье Лестрейнджей. Люциус Малфой впервые оказался в таком положении — и оно его бесило. Августовское солнце жгло немилосердно. Люциус, в своей идеально скроенной дорожной мантии, чувствовал, как по спине под тканью струится предательский пот. Он уже проклял всё на свете — и этот чёртов Уэльс, и жару, и особенно тех, кто наложил на поместье Лестрейнджей полный запрет на трансгрессию. Экипаж пришлось оставить в полумиле отсюда. Дальше — пешком, по выжженной, колючей траве, которая, кажется, специально цеплялась за подол его мантии, оставляя на идеальном чёрном шелке мелкие зацепки. Люциус стиснул челюсть так, что скулы свело. Особняк показался из-за холма неожиданно — серый, массивный, с узкими окнами, похожими на прищуренные глаза. Он стоял на отшибе, как больной зверь, забившийся в нору. Даже в полуденном зное от него веяло холодом. Никаких тебе гостеприимных огней, никаких эльфов у входа. Только выжженная трава и тишина, нарушаемая стрекотом цикад. Дорожка к крыльцу петляла между иссохших кустов. Люциус ступал осторожно, стараясь не запачкать идеально начищенные туфли, но пыль набивалась в швы, и это бесило его даже больше, чем жара. Периметр гудел защитными чарами. Люциус чувствовал их кожей — тяжёлые, старые, злые. Трансгрессия невозможна. Как в клетке. На крыльце, в тени массивной дубовой двери, сидел человек. Он даже не поднял головы, когда Люциус приблизился. Сидел, развалившись на ступенях, как бродяга, хотя мантия на нём была дорогая — тёмная, с металлическим отливом, расстёгнутая, рукава закатаны до локтей. В руке — папироса, дым лениво тянулся к безоблачному небу. — Бал дебютанток в другом поместье, — лениво процедил он, даже не взглянув на Люциуса. Голос низкий, с тягучей рычащим акцентом, который резал слух своей неправильностью. — Ты ошиблась, солнышко. Люциус замер. Оскорбление было настолько намеренным, настолько сочным, что его пальцы сами сжались на рукояти трости. Человек наконец поднял голову. Тёмные глаза, чёрные волосы до плеч, смуглая кожа, опасная улыбка человека, которому плевать на твоё мнение. — А, это ты, Люци, — сказал он, и в голосе не появилось ни капли уважения. Только лёгкое разочарование, будто он ждал кого-то поинтереснее. — Проходи. Дверь открыта. Если, конечно, она захочет тебя впустить. Люциус шагнул вперёд, останавливаясь прямо перед ним. — Долохов, — процедил он, вкладывая в это имя всё презрение, на которое был способен. — Я ожидал, что меня встретят. А не будут пасти овец у входа. Антонин Долохов усмехнулся — медленно, со вкусом, как будто Люциус сказал что-то забавное. — Овец здесь нет, — он выпустил струйку дыма прямо в лицо Люциусу. — А встречать тебя... — Он сделал паузу, окинул его взглядом с головы до ног. — Зачем? Ты сам пришёл. Сам уйдёшь. Если повезёт. — Ты... Дверь за спиной Долохова распахнулась без звука. Люциус поднял глаза и на мгновение забыл, что хотел сказать. Она стояла в проёме, вырезанная из тьмы прихожей. Беллатриса. Он знал её много лет — Блэки и Малфои всегда были близки. Но сейчас, в этом обрамлении мрака и защитных чар, она выглядела иначе. Тёмные волосы падали на плечи тяжёлыми волнами, глаза — огромные, чёрные, с безумным блеском, который она даже не пыталась скрыть. На ней было простое тёмное платье, но сидело оно так, будто она собиралась на бал, а не встречать гостей в уэльской глуши. Красивая. До дрожи. И до дрожи — пугающая. — Долохов, — сказала она негромко, даже не взглянув на Люциуса. Голос низкий, с хрипотцой. — Фу. Сидеть. Молчать. Белла улыбнулась — коротко, одними уголками губ. Долохов не обиделся. Он усмехнулся в ответ — беззлобно, почти по-свойски, как усмехаются старому знакомому, с которым можно и пошутить, и в морду дать, и снова пошутить. Затушил папиросу о перила и откинулся на ступени, всем видом показывая, что он здесь именно «сидит» и именно «молчит», и глядя на Люциуса даже немножечко «фу». Беллатриса перевела взгляд на Люциуса. В этих глазах не было ни тепла, ни даже узнавания — только оценивающий холод. — Заходи, — сказала она и исчезла в темноте. Люциус шагнул через порог, стараясь не думать о том, что только что Долохов назвал его «солнышком», а Беллатриса даже не поздоровалась. Дверь захлопнулась за спиной, отсекая жаркий августовский день, и Люциус на мгновение зажмурился — от контраста. Снаружи пекло, выжженная трава, нестерпимое солнце. Внутри — холод. Тяжёлый, каменный, будто дом высасывал тепло из всего, что попадало внутрь. Пахло пылью, старым деревом и чем-то горьковатым — полынь? Или, может быть, те ингредиенты, что сушат для зелий. Люциус не мог определить, но запах въедался в ноздри, заставляя сдерживать дыхание. Беллатриса шла впереди, не оборачиваясь. Её шаги тонули в толстом ковре — единственной роскоши в этом мрачном коридоре. Люциус смотрел на неё и пытался сопоставить с той Беллатрисой, что помнил по редким встречам в Хогвартсе и на приёмах у Блэков. Та была острой, как лезвие, опасной, но живой. Сверкающей. Эта была... приглушена. Не сломана — нет. Но словно кто-то убавил звук. Движения плавные, но слишком быстрые там, где не надо. Взгляд скользит по стенам, по полу, по пустоте за спиной Люциуса — и никогда не задерживается на нём дольше секунды. — Рудольфус ждёт, — бросила она через плечо. Голос ровный, почти скучающий. — У него сейчас... период работы. Он любит, когда приносят новости. Хоть какое-то движение. В её тоне мелькнуло что-то — раздражение? Презрение? Люциус не успел понять. — Вы давно здесь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Достаточно. — Беллатриса остановилась у тяжёлой дубовой двери, но не открыла её. Вместо этого повернулась к нему, и в полумраке коридора её глаза блеснули странным, нехорошим светом. — Слишком давно. Мы должны быть там, — она дёрнула головой куда-то в сторону, будто за стеной была Англия, бои, настоящая война. — А мы здесь. Ждём. Изучаем. Скоро начнем вязать и плести венки. Последнее слово она выплюнула, как проклятие. — Лорд знает, что делает, — автоматически ответил Люциус, повторяя то, что вдалбливал ему отец. Беллатриса посмотрела на него — и впервые за всё время увидела. Оценила. И, кажется, нашла жалким. — Знает, — эхом отозвалась она. И вдруг резко, без предупреждения, толкнула дверь. — Заходи. Он там. Комната, в которую он вошёл, была большой, но казалась тесной. Высокие потолки терялись в темноте, окна зашторены так плотно, что ни один луч не просачивался внутрь. Горели свечи — много свечей, их огоньки отражались в тёмном дереве, в стеклянных колбах на длинном столе, в чьих-то глазах. Рудольфус стоял у этого стола. Люциус видел его мельком — на нескольких сборищах, один раз на званом ужине у Лестрейнджей в Лондоне. Тогда Рудольфус был просто ещё одним скучающим аристократом, красивым, холодным, с правильными манерами. Сейчас он был... Другим. Та же острая, броская красота, те же ледяные глаза. Но в углах губ застыла полуулыбка, которая не имела отношения к вежливости. И взгляд — он смотрел прямо на Люциуса, но казалось, что сквозь него, куда-то дальше, туда, где в темноте угадывалось движение. — А, Люциус. — Голос Рудольфуса был мягким, почти ласковым. — Проходи. Не стой в дверях, там... сквозняк. Люциус шагнул вперёд — и замер, сжимая в руке тяжёлый кожаный мешок, который отец велел передать лично в руки. Золото. Много золота. И свиток с перечнем того, что Малфои готовы дать сверх договорённостей, если Лестрейнджи замолвят словечко перед Лордом. — Отец просил передать, — начал Люциус, протягивая мешочек и свиток. — Здесь половина от того, что обсуждали. Вторая часть — через месяц, как договаривались. Рудольфус даже не взглянул на золото. Кивнул в сторону стола: — Положи там. Джером потом проверит. Люциус шагнул к столу, краем глаза отмечая, что в комнате кто-то есть. Он не видел — глаза ещё не привыкли к полумраку после тёмного коридора. Но чувствовал. Воздух был спёртым, густым, и в нём, кроме запаха свечей и трав, витал ещё один запах — чужой, холодный, опасный. И движение. Лёгкое, едва уловимое, в углу, куда не доставал свет. Люциус положил золото на стол и обернулся к Беллатрисе. Та уже сидела в кресле, забросив ногу на ногу, и смотрела в пустоту с отсутствующим видом. Ей было всё равно. — Вы не одни? — спросил Люциус, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Рудольфус замер. На одно короткое, бесконечно долгое мгновение его лицо стало совершенно пустым. Потом улыбка вернулась — шире, чем раньше. — Мы всегда не одни, Люциус. — Он обвёл рукой комнату, и жест этот был странным, будто он представлял невидимых гостей. — Садись. Рассказывай, что ещё отец велел передать. Кроме золота. Люциус сел на краешек стула, стараясь не смотреть в тот угол. Но краем глаза всё равно видел — там, в темноте, что-то шевельнулось. Или показалось. В углу комнаты, в кресле, стоящем чуть поодаль от остальных, кто-то сидел. Люциус видел только очертания — тёмный силуэт, почти неразличимый на фоне стены. Но он был там. Человек. Слишком тихий, слишком неподвижный, но присутствующий. — Отец хотел уточнить по поводу поставок из Уэльса, — продолжил Люциус, заставляя себя говорить ровно. — И просил передать, что если понадобятся ещё средства для операций... мы готовы обсуждать. Рудольфус слушал вполуха. Он смотрел не на Люциуса — туда, в угол. И кивнул. Чуть-чуть, едва заметно, будто получил разрешение. — Хорошо, — сказал он рассеянно. — Потом обсудим. Сначала новости. Антонин говорил, что-то нашли. Люциус не понял, к кому обращены эти слова. К Беллатрисе? Она не реагировала. К нему? Но Рудольфус смотрел в сторону. — Патрульные засекли группу, — продолжил Рудольфус, и голос его стал деловитым, почти оживлённым. — Тех самых магглов, что прячутся в холмах. Джером очень хотел на них посмотреть. Джером. Имя упало в тишину, и Люциус уцепился за него, как за нитку. Значит, у него есть имя. Значит, это реальный человек. — Долохов доставит? — спросил Рудольфус у пустоты. И пустота, кажется, ответила. Потому что Рудольфус удовлетворённо кивнул. — Хорошо. Живыми. И не испортить. — Он посмотрел на Люциуса, и в его ледяных глазах мелькнуло что-то похожее на азарт. — Ты когда-нибудь видел, как магглы кричат, Люциус? По-настоящему, когда уже нет сил кричать, но они всё равно пытаются? Джером говорит, это очень познавательно. Он изучает природу страха. Люциус молчал. Внутри поднималась тошнота, но он не мог позволить себе показать это. Золото передано, формальности соблюдены — теперь нужно просто выдержать, улыбаться и запоминать. Отец будет спрашивать каждую деталь. — Рабастан, — вдруг позвал Рудольфус, не повышая голоса. — Ты чего молчишь? Иди сюда, не прячься. Люциус только сейчас заметил ещё одного человека в комнате. Рабастан Лестрейндж сидел в дальнем углу, у самого окна, и, кажется, пытался стать частью стены. Младший брат. Молодой, с такими же тёмными волосами, но без ледяной красоты Рудольфуса. Обычный. Почти нормальный. Рабастан поднялся медленно, неохотно, и подошёл к столу. Он не смотрел в тот угол, где сидел силуэт. Вообще старался не смотреть в ту сторону. — Брат, — сказал он тихо, — может, не надо при госте? — Почему? — Рудольфус удивился искренне, по-детски. — Люциус свой. Он скоро будет женат на Нарциссе. Она же твоя сестра, Андромеда, дорогая? Или какая-то троюродная? Я путаюсь в этих ветвях. — Беллатриса, — коротко поправил Рабастан, и в его голосе Люциус уловил что-то странное. Неприязнь? Усталость? Или просто желание, чтобы этот вечер закончился. - Нарцисса сестра твоей супруги, Рудольфус. — Вот видишь, — Рудольфус улыбнулся. — Почти семья. В этот момент дверь открылась, и вошёл Долохов. Грубый, живой, реальный — после полумрака и странных теней он показался Люциусу почти спасением. — Патрульные пришли, — бросил Долохов, усмехнувшись при виде Люциуса. — Привели тех двоих. Куда их? Рудольфус оживился. Встал, поправил мантию — жест, который у любого другого выглядел бы суетливо, но у него почему-то казался хищным. — В подвал, конечно. — Он обернулся к тому углу, и голос его потеплел — впервые за весь вечер. — Джером, ты идёшь? В углу что-то изменилось. Бесшумно. Почти невесомо. Рудольфус двинулся к двери, на ходу бросив: — Рабастан, развлеки гостя. Мы ненадолго. Долохов усмехнулся, глядя им вслед, и закурил прямо в комнате. — Ненадолго, — повторил он смакуя. — Это он удачно сказал. Беллатриса, всё это время сидевшая в кресле, вдруг резко поднялась. — Я с тобой, — бросила она Рудольфусу. И добавила, ни к кому не обращаясь: — Хоть какое-то действие. - Конечно, Андромеда, дорогая. Белла издала странный звук, смесь досады, раздражения и едкого "да чтоб тебя". Дверь за ними закрылась. В комнате остались Люциус, Рабастан и Долохов, который пускал дым в потолок и, кажется, наслаждался тишиной. Люциус перевёл дух. Впервые за последние полчаса. — Кто... — начал он, но Рабастан резко перебил: — Не спрашивай. — Но... — Я сказал, не спрашивай. — Рабастан смотрел в пол, и лицо у него было серое, усталое. — Тебе лучше не знать. Долохов хмыкнул, но ничего не добавил. Только затянулся поглубже. Люциус замолчал. Но имя уже врезалось в память. Джером. Тот, кого слушается Рудольфус. Тот, кто изучает природу страха. Тот, кто сидел в темноте и исчез, едва Люциус вошёл.

***

— Ну? — Абракас Малфой мерил шагами кабинет, его глаза лихорадочно блестели. — Докладывай. Как прошло? Ты понравился Лестрейнджам? Ты целовал кольцо, если оно у них там есть? Люциус стоял у камина, сжимая в пальцах бокал с огневиски. Он всё ещё чувствовал тот холод. Тот взгляд. — Там какой-то сумасшедший дом, — сказал он глухо. — Рудольфус... он странный. Говорит сам с собой. Или не сам. У него есть кто-то. Джером. Абракас замер. — Джером? Кто такой Джером? — Я не знаю. Я его не видел. Но он там был. Я чувствовал. И Рудольфус с ним разговаривал. Обращался к нему. Беллатриса сказала... — Люциус запнулся, вспоминая её странный взгляд, — ...она сказала, что это просто дом. Но это не просто дом. Там кто-то есть. Абракас подошёл ближе, вглядываясь в лицо сына. — Ты уверен? — Я чувствовал, отец. Холод. Взгляд. И Рабастан... он знает. Он дёргается, когда речь заходит об этом. Абракас задумался. В его глазах зажёгся холодный, расчётливый огонёк. — Надо выяснить, — сказал он тихо. — Если этот Джером влияет на Рудольфуса — значит, он влияет на Лестрейнджей. А Лестрейнджи — это доступ к Лорду. — Он резко повернулся к сыну. — Ты будешь с ним дружить. С Джеромом. Узнаешь, кто он, что ему нужно, где его слабые места. Это наш шанс. — Отец, я даже не знаю, существует ли он... — Раз ты его чувствовал — значит, существует. — Абракас оборвал его властным жестом. — А теперь о главном. Ты был у Блэков? Ты видел Нарциссу? Люциус поморщился. — Я был занят... — Занят?! — Абракас взорвался. Его лицо пошло красными пятнами, руки затряслись. — Ты занят своими шлюхами, мальчишка! А я тут пытаюсь выстроить тебе дорогу к власти! Нарцисса Блэк — сестра Беллатрисы Лестрейндж! Ты понимаешь, что это значит? Это кровь, Люциус! Кровь, которая свяжет нас с ними навсегда! — Я не хочу жениться на ней! — вырвалось у Люциуса. — У меня есть... — Ничего у тебя нет! — заорал Абракас. — Ничего, кроме моего имени и моих денег, которые я тебе оставлю, если ты не провалишь всё к Мерлиновой бабушке! Эта девка, твоя любовница, кто она? Полукровка? Маггла? Мне плевать, что ты там чувствуешь! Ты женишься на Блэк, потому что это единственный способ подняться выше! Ты понял?! Ты уже просрал Андромеду Блэк, бери ту что осталось пока это не сделали Нотты! Люциус молчал. Внутри клокотала злость, унижение, тошнота. Перед глазами стояла ледяная улыбка Рудольфуса и тот пустой угол, откуда на него смотрели. — Понял, — выдавил он сквозь зубы. Абракас отступил, тяжело дыша. Его страх перед новой властью, его трусость, его желание быть поближе к сильным — всё это выплеснулось в крике, в унижении сына. — Иди, — бросил он устало. — И запомни: этот Джером — теперь твоя цель. Найди его. Подружись. Переспи, мне все равно, но ты должен стать его лучшим другом, Люциус. Люциус вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза.

***

Лондон, август 1973. Дом в районе Ислингтон. Генри подошёл к неприметной двери за четверть часа до назначенного времени. Привычка, въевшаяся в кровь за годы работы с Грюмом: лучше ждать, чем заставлять ждать Аластора. Дом ничем не отличался от соседних — облупившаяся краска на рамах, зашторенные окна, заросший палисадник. Идеальная невидимость. В этом районе такие дома были десятками, и никто не обращал внимания на тех, кто входил и выходил. Именно поэтому Грюм выбрал именно его. Генри постучал три раза, выдержал паузу, потом ещё два. Коротко. Долго. Коротко. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть глаз. Не механический — Грюм ещё не потерял свой, хотя паранойя уже работала на полную мощность. Глаз был живой, светлый, и он сканировал Генри с ног до головы, выискивая то, чего не могло быть. — Опоздал, — сказал Грюм, открывая дверь шире. В его тоне не было упрёка — только констатация факта. — На двадцать минут раньше, — возразил Генри, переступая порог. — Значит, мог прийти на тридцать! Заходи и не отсвечивай, чертов шотландец. Генри не стал спорить. Бесполезно. Угол рта Грюма дёрнулся — это могло означать усмешку. Он посторонился, пропуская Генри в коридор. Внутри дом пах сыростью, старыми обоями и магией — той особой, тяжёлой магией защиты, которую Грюм накладывал на каждое убежище. Генри чувствовал её кожей: сигнальные чары, отпугивающие магглов, заклинания от прослушивания, что-то более тёмное на случай вторжения. В прихожей уже кто-то был. Высокий мужчина с тёмными волосами и усталым, обветренным лицом стоял у окна, глядя на улицу сквозь щель в шторе. Услышав шаги, он обернулся — и Генри узнал Карадока Дирборна. Разведчик, который мог исчезать на недели и возвращаться с информацией, которую никто другой добыть не мог. Говорили, он знает половину контрабандистов Британии лично. Дирборн кивнул Генри коротко, без улыбки, и снова отвернулся к окну. Он всегда был настороже — даже здесь, даже среди своих. Из глубины дома доносились голоса. Генри прошёл в гостиную. Комната уже наполнялась. У камина, спиной к огню, стоял Бенджи Фенвик — невысокий, коренастый, с вечно взлохмаченными рыжими волосами и улыбкой человека, который слишком любит взрывать вещи. Он что-то оживлённо рассказывал Эдгару Боунсу, тот слушал с мрачным, сосредоточенным выражением лица. Боунс был из старой чистокровной семьи, но выбрал сторону света — и теперь его родственники в Министерстве передавали информацию, рискуя всем. — Кейм! — Фенвик заметил Генри и махнул рукой. — Иди сюда, я как раз рассказывал Эдгару, как мы в прошлый раз... — Не сейчас, Бенджи, — перебил Боунс, но без злости. Он кивнул Генри — уважительно, как равному. — Потом поговорим. Грюм сказал, у тебя есть что-то по Уэльсу. — Есть, — коротко ответил Генри. — После доклада. Фенвик разочарованно вздохнул, но спорить не стал. Свечи на столе оплыли, воск застывал причудливыми наплывами — кто-то забыл обновить заклинание. В углу тикали напольные часы, слишком громко для этого напряжённого молчания. Пахло сыростью, старой бумагой и — удивительно — яблоками. Кто-то принёс корзину с фруктами, и теперь этот запах, живой и тёплый, странно контрастировал с картами смерти на стенах. В углу, у длинного стола, заваленного картами, сидела Минерва МакГонагалл. Прямая, строгая, в тёмно-зелёной мантии, она что-то тихо обсуждала с Элфиасом Дожем. Дож, старый друг Дамблдора, выглядел именно тем, кем был — дипломатом, привыкшим к приёмам и гостиным, а не к подпольным штабам. Но он был здесь, и это говорило о многом. За отдельным столом, заваленном пергаментами и пробирками, уже обосновалась Флоренс Тредгуд. — Кофе вчерашний на кухне, — бросила она, не поднимая головы. — Новые образцы на столе. Посмотришь потом. Генри кивнул, хотя она не видела. У противоположной стены, низко склонившись над картой Уэльса, сидели Фрэнк и Алиса Долгопупс. Фрэнк что-то горячо доказывал, водя пальцем по побережью, Алиса слушала, изредка вставляла короткие замечания. Они работали в паре — и в бою, и в жизни. Генри ловил себя на том, что иногда смотрит на них и думает о Рейчел. И о том, что всё чаще он рад, что она далека от его реальности в магическом мире. Рядом с Долгопупсами стояли двое молодых людей — почти мальчишки, похожие как две капли воды. Гидеон и Фабиан Пруэтты. Они заметили взгляд Генри и синхронно кивнули — с уважением, но без подобострастия. Хорошие ребята. Пока только на подхвате, но горели желанием доказать, что годятся на большее. И тут Генри увидел её. Она стояла у окна, чуть поодаль от остальных, и смотрела на улицу — не прячась, как Дирборн, а просто... наблюдая. Невысокая, с короткими тёмными волосами и острым, внимательным взглядом. Одета просто — брюки, свитер, никаких намёков на мантию. Но в том, как она держалась, чувствовалась та же пружина, что и в Грюме. Доркас Медоуз. Генри слышал о ней. Кто не слышал? Одна из лучших в ближнем бою, быстрая, опасная, с холодной головой. Говорили, она может пройти туда, куда даже Грюм не сунется, и выйти целой. Говорили много чего. Генри не знал, чему верить. Она почувствовала его взгляд — обернулась, и на мгновение их глаза встретились. Тёмные, почти чёрные глаза. Спокойные. Оценивающие. Младше Генри года на четыре-пять. Доркас шагнула к нему — легко, почти бесшумно. — Кейм? — Голос низкий, чуть хрипловатый. — Да. — Медоуз. — Она протянула руку. Короткое, твёрдое рукопожатие. — Слышала о тебе. Алхимик Грюма. Генри не стал поправлять. В каком-то смысле так и было. — Я о вас тоже слышал. — Хорошее или плохое? — Разное. Угол её рта дёрнулся — почти улыбка. — Значит, правду. — Она окинула его быстрым взглядом. — Ты идёшь в Уэльс завтра? — Да. А вы? — Я тоже. — Она сказала это буднично, как о походе в магазин. — Прикрою, если что. Генри кивнул. Он не знал, что ещё сказать. Доркас, кажется, не нуждалась в словах. — Увидимся, — бросила она и отошла обратно к окну, снова становясь частью тени. Генри смотрел, как она отходит к окну. Лёгкая, бесшумная, будто состоит из одних только пружин. Моложе его на несколько лет, а взгляд — как у Грюма после трёх бессонных ночей. Интересно, что сломало её? Или он просто привык искать в людях трещины, потому что в самом себе уже давно перестал их замечать? — Медоуз — это Медоуз, — раздался голос у плеча. Генри обернулся. Рядом стоял Бенджи Фенвик, всё с той же вечной полуулыбкой. — Она такая со всеми. Немногословная. Но в бою — зверь. Я бы с ней в разведку пошёл не думая. — А с кем бы пошёл думая? — спросил Генри. Фенвик хохотнул. — С Грюмом. Он хоть предупредит, что мы все умрём. Раз эдак восемь, а то и десять. — А потом? — спросил Генри, не оборачиваясь. — А потом мы все чудесным образом выживаем, и Грюм говорит, что это чистое везение и в следующий раз нам так не повезёт. — Фенвик вздохнул с преувеличенной печалью. — Я уже научился слышать в этом «следующий раз» комплимент. Генри фыркнул. В этом был смысл. В комнате стало тише с появлением Альбуса Дамблдора. Генри так и не мог привыкнуть к этому контрасту. Огромная, чуть сутулая фигура в яркой мантии, длинная серебряная борода, очки-половинки. Дамблдор выглядел так, будто забрёл сюда случайно, по пути на чаепитие. Но глаза за стёклами очков смотрели цепко, видели всё — и каждого. — Аластор, — мягко сказал он, занимая место в торце стола. — Начинайте. Время не ждёт. Грюм шагнул в центр комнаты, и все разговоры стихли. — Уэльс, — начал он без предисловий. — Мы теряем его. Не территорию — людей. Пожиратели контролируют уже три графства. Местные либо бегут, либо молчат. Наши источники сообщают, что Лестрейнджи обосновались на юге. Флоренс поднялась из-за стола. Её голос прозвучал сухо и отчётливо — она не спрашивала разрешения, она докладывала. — Прежде чем мы начнём обсуждать тактику, я хочу, чтобы все поняли, с чем мы имеем дело. Она подошла к столу и разложила несколько листов пергамента — схемы, диаграммы, рисунки поражённых тканей. Генри узнал свой почерк на полях — они работали над этим вместе последние две недели. — То, что Пожиратели используют в Уэльсе, — не проклятие в чистом виде. Это коктейль. Основа — яд болотной гадюки, усиленный тёмной магией. При попадании в кровь яд блокирует магические каналы, не давая колдовать. А через несколько часов начинается некроз тканей. Она обвела взглядом присутствующих. Остановилась на Долгопупсах. — Магглы умирают за неделю. Волшебники — за три-четыре дня. Если не найти антидот. — И ты его нашла? — подал голос Фабиан Пруэтт. — Не я. — Флоренс кивнула в сторону Генри. — Кейм. Генри почувствовал, как взгляды скрестились на нём. Доркас смотрела из угла — спокойно, оценивающе. Фенвик присвистнул. Боунс кивнул — одобрительно. Генри не любил этого внимания. Никогда не любил. — Не совсем антидот, — поправил он, вставая. — Нейтрализатор. Если ввести в первые часы после заражения, блокирует действие яда. Но для подтверждения нужны свежие образцы. Те, что у нас есть, уже... — Испорчены, — закончила Флоренс. — Слишком старые. Нужны свежие. — Значит, добудем, — отрезал Грюм. Фрэнк подошёл к карте. — У нас есть координаты одной из их точек в Уэльсе. Небольшой лагерь к северу от Кардиффа. Если взять быстро и тихо, можно достать образцы до того, как они поймут, что мы там были. — Сколько человек? — спросил Грюм. — Четверо-пятеро, не больше. Охрана, не боевики. — Значит, засада? — Значит, засада. Грюм обернулся к Генри. — Ты идёшь. Долгопупсы прикроют. Медоуз — разведка. Пруэтты — подстраховка, и не дай бог ваши уши покажутся в пекле, убью лично - рыкнул Грюм. Гидеон и Фабиан переглянулись — в их глазах мелькнуло что-то похожее на азарт. Доркас просто кивнула, принимая приказ. — Завтра ночью, — добавил Грюм. — Подготовка у вас до утра. Флоренс, список того, что нужно. Флоренс уже протягивала Генри свёрнутый пергамент. — Я всегда на шаг впереди, Кейм. Учись. Генри спрятал пергамент во внутренний карман мантии. Рядом, в том же кармане, лежало письмо от Рейчел — уже смятое, с загнутыми краями, но он всё ещё носил его с собой. Там было про Кэти, про новую книжку с картинками, про то, что она ждёт. «Жду» — это слово она писала всегда с маленькой буквы, будто стесняясь своей потребности в нём. Пальцы на мгновение задержались на сложенном листе. Проверили, на месте ли якорь. На месте. — Спасибо. — Не за что. — Флоренс уже отворачивалась. — Возвращайтесь живыми. Мне некем тебя заменить. У тебя прием в понедельник не забудь. Генри услышал в этих словах не только сухую констатацию факта. Флоренс не умела говорить иначе. Но за эти годы он научился читать между строк. Там, в промежутках между её диагнозами и отчётами, пряталось что-то тёплое. Почти материнское. Мысли возвращались в Эдинбург. Рейчел сейчас, скорее всего, не спит. Она никогда не спит, когда он в отъезде. Сидит на кухне, пьёт чай, смотрит на оранжевые занавески. Они дурацкие, эти занавески, но она их повесила, потому что он сказал, что ему всё равно. А ей было не всё равно.Почти. Генри думал о Рейчел. О Кэти. О том, что завтра он должен вернуться. Любой ценой.