Современный мир

С тех пор как они с друзьями забрали его вещи из квартиры матери, прошел почти месяц. Все это время он так и жил у Леши. Мама не пыталась никак с ним связаться, да и от отчима не было никаких вестей. Иногда Саша проходил мимо своего старого дома - в окнах также горел свет, мелькали тени людей, но его там, похоже, просто не ждали. Пару раз он видел на балконе курящего Кирилла, но тот никогда его не замечал. В школе все было как обычно - скучные уроки, бесполезные домашние задания, контрольные и самостоятельные каждую неделю. Особенно зверствовал именно Леша. Каждый урок заканчивался мини-контрольной. Саша каждый раз уверенно ее списывал с учебника, на что мужчина насмешливо улыбался. Готовить поздний ужин уже вошло в привычку. Тем более каждый день, кроме выходных, Леша возвращался за полночь, когда Саша спал или залипал в телефон. В целом, месяц казался растянутым, словно карамель. Но почти каждый день они сталкивались взглядами по утрам, делили украдкой улыбки и мимолетные нежные взгляды. Каждое такое утро словно зажигало что-то давно потухшее внутри Саши, пробуждало давно отсыревшие чувства. Голова разрывалась от вечных вопросов. Куда постоянно пропадает Леша? Что он делает? Почему никогда не рассказывает? После каждого такого ночного возвращения Саша все ждал и ждал, что вот сейчас Леша, наконец-то, расскажет, где он пропадает и что делает. Но каждый раз тишина. Да, Леша ведь и не должен ему ничего объяснять, но всякий раз сердце не на месте. Хочется знать все, что происходит в его жизни. Быть поддержкой и опорой. Но Саша быстро отгоняет от себя такие мысли. Работа в магазине с тетей Наташей перестала быть единственным радостным событием в его жизни. Теперь прибавились воскресные просмотры фильмов с Лешей и частые прогулки с друзьями. Раньше его никогда не отпускали никуда, если этого не требовалось для школы. Но сейчас все стало иначе. Чувство свободы опьяняло. Просмотры фильмов уже стали традицией. Неизменно, вот уже на протяжении четырех недель, оба отдыхают от рабочих дней. Первую половину дня Саша ведет себя как можно тише, чтобы дать Леше спокойно выспаться. На вечер обычно заказывают пиццу или другую еду на доставку. В один из таких вечеров Саша открыл дверь, чтобы забрать доставку. Курьер, увидев маячившего за его спиной Лешу, подумал, что они отец с сыном. Это было так неловко. Слово «папа», произнесенное курьером, повисло в воздухе, словно ядовитый газ. Быстро забрав коробку с пиццей и расплатившись своей наличкой, он захлопнул дверь и, не глядя на Лешу, отправился в свою комнату. У Саши в ушах зазвенело, а мир сузился до щели, сквозь которую он видел лишь упаковку пиццы на деревянном столике и свои собственные костяшки, побелевшие от того, как крепко он вцепился в край диванной подушки на своих коленях. «Папа». Это слово, как раскаленный нож, вошло в самое нутро и вскрыло старую, гноящуюся рану. Не образ отчима — нет, тот был чудовищем, тварью, не заслуживающей имени. Да, он мало, что помнил о своем отце, но что-то все-таки осталось в его памяти: детскую тоску по сильным рукам, которые подбросят к потолку со смехом, а не придавят к стене с омерзительным шепотом; по запаху табака и мастерской в их старом небольшом домике, откуда они переехали, когда Саше исполнилось семь, и он пошел в школу. В этот же год умер папа. По чувству защищенности, которое он тогда же и потерял. И этот мираж, этот призрак нормальности, курьер так легко, так глупо нацепил на Алексея Сергеевича. Учитель. Мужчина, который не кричал, а говорил с ним тихо. Который пах не алкоголем, а кофе и свежей бумагой. Который сейчас сидел рядом и молчал, и это молчание было оглушительным. В горле у Саши встал ком — горький, невыплаканный. Ком из стыда. Стыда за свою сломанную жизнь, за этот жалкий побег, за то, что он, такой маленький и бесполезный, даже для собственной матери, сидит тут, в чужой квартире, и его путают с сыном. В тот момент он почувствовал, как по лицу разливается жар. Он ненавидел этот румянец, выдававший его с головой. Он ненавидел курьера, произнесшего эту нелепость. Он ненавидел отчима, разрушившего всё. И он почти ненавидел Лешу в этот момент — за его молчание, за эту невыносимую, тягучую тишину, в которой грохотали их общие, непроизнесенные мысли. Он тогда сбежал в ванну и минут десять стоял перед зеркалом, умываясь холодной водой. В конце концов жар с лица ушел, а руки стали просто ледяными. Когда Саша вернулся в комнату, ни один из них не решился обсудить произошедшее, а просто включили фильм. Дальше все пошло привычным чередом и мысли о словах курьера отошли на задний план. Они каждый раз сидят на разложенном Сашином диване. Между ними сантиметров двадцать. Но ощущаются они километрами. Каждый раз желание плюнуть на все и прижаться в горячей груди мужчины вспыхивает так ярко и навязчиво, что по всему телу бегут мурашки, а руки подрагивают. Колени всегда прижаты к груди руками. Ни разу еще Саша не запомнил сюжет просмотренного фильма. Да и как тут это сделаешь, если его глаза постоянно устремлены не на экран, а на Лешу. Рассматривает, как он внимательно смотрит на экран, где мелькают актеры очередной комедии. Хочется прикоснуться. Всего лишь положить руку на рукав. Но это невозможно. Потому что, если он это сделает, всё изменится. А это всегда страшно до жути. В последний раз они решили посмотреть какую-то недавно вышедшую мелодраму. Она была довольно скучной и нелепой. Особенно момент, когда главные герои наконец-то признаются друг другу в любви. Нелепо, с запинками, со смешными оправданиями. В воздухе между нами повисло тяжелое молчание. Оба тогда поняли, что этот момент в фильме — прямое зеркало их безумия. Но под конец на экране все изменилось. Сначала просто страстный поцелуй. Саша почувствовал, как внутри все сжалось. Он сделал глоток сока, но тот словно превратился в песок. Актеры на экране перешли с дивана на кровать, а воздух в их гостиной стал густым, тяжелым, словно перед грозой. Звуки — тихие стоны, шепот, скрип пружин — заполонили комнату. Стыд ударил в виски горячей волной. Он сидел рядом с учителем, своим классным руководителем, и слушал... это. Каждый вздох с экрана казался его собственным, каждое прикосновение — будто предназначалось ему и обжигало кожу через экран. Он смотрел в телевизор, не видя его, чувствуя лишь пылающие щеки и комок в горле. Его тело предательски отреагировало на эту сцену, и он сильнее прижал к груди колени, отчаянно пытаясь скрыть свою физиологическую реакцию, чувствуя себя грязным и развращенным. В моменте захотелось, чтобы на месте этих актеров были они с Лешей. Чтобы сидящий рядом мужчина также вбивал его в кровать. Чтобы Саша кричал от наслаждения и, пронзающего все тело, удовольствия. Хотелось отдаться в эти горячие и сильные руки. Потерять контроль и просто наслаждаться. Он замер, боясь пошевелиться, боясь даже дыханием выдать свое напряжение. Взгляд его был прикован к экрану с показным, идиотским вниманием, будто он изучал шедевр кинематографа, а не переживал самую жгучую неловкость в своей жизни. Ему до боли хотелось обернуться. Посмотреть. Увидеть, что происходит на Лешином лице. Поймать его взгляд. И этот импульс был настолько сильным и пугающим, что стало душно. И когда сцена наконец закончилась, сменившись банальным диалогом на кухне, тишина в комнате не стала менее напряженной. Она была густой, звучной, наполненной всем несказанным, что витало между ними. Саша так и не посмел повернуть голову. Он просто сидел, чувствуя, как его сердце медленно спускается с бешеной гонки до тяжелого, глухого стука где-то в самом горле. Они негласно решили забыть и не вспоминать эту неловкую сцену. Но тем же вечером Саша впервые с особым наслаждением дрочил себе в чужой ванной. Перед глазами все еще стояла картинка из фильма, где мужчина-альфа с легкостью поднимает молодую омегу и насаживает на свой член.

***

И вот уже шестое октября. Скоро его шестнадцатилетие. В день рождение принято загадывать желание. Его желание - провести этот день в тишине и спокойствии вместе с Лешей или друзьями. Он им доверяет. Саша поймал себя на мысли, что совершенно не заметил приближения этой знаменательной даты. Школа каждый день и работа по вечерам занимали все его мысли. Но сейчас в груди нарастал и сжимался холодный и тяжелый ком страха. Страха того, что точно произойдет в этот день. Это должен быть понедельник, так что из-за всплеска гормонов он его пропустит. Но то, что Саша беспокоит на самом деле - реакция Леши. Что он сделает? Как поступит? Оставит одного или будет рядом? Хочется, чтобы он остался, но в то же время Саша понимает, что это будет опасно. Неизвестно сможет ли мужчина себя контролировать рядом с почти течным омегой. Но так не хочется, чтобы Леша уходил. Раньше, в том, другом доме, день рождения был днем тихого унижения. Дежурный торт от матери, купленный из чувства долга, и тяжелый, грязный взгляд отчима через стол, полный скрытого желания. Поздравления чувствовались как насмешка. Он стыдился самого факта своего рождения. Зачем рождаться, чтобы стать обузой, проблемой, объектом для чьих-то больных фантазий? Мысль, что кто-то должен тратить на него силы, время, деньги — даже Леша, такой замечательный человек, — была невыносима. Он не заслужил праздника. Он никогда не чувствовал себя тем, кого стоит поздравлять. Но каждый раз что-то вспыхивало где-то в глубине, когда мама все-таки вспоминала о нем. Даже если это означал очередной день, когда в дом придет толпа пьяных друзей Кирилла. Саша уже давно чувствует себя наркоманом. Живет от “дозы” до “дозы” ее крошечного внимания. Несется к ней словно щенок, приманенный на крошки ее любви. Да, он понимает, что мама никогда его не полюбит, но может когда-нибудь настанет тот день, когда она хотя бы мимолетно улыбнется ему по-настоящему и, может даже, обнимет. Но это просто мечты, которые могут и не сбыться. А сейчас он сидит за партой и разбирает с Лешей очередное произведение. Занятия закончились, он и еще два человека из класса сидят на дополнительном по литературе. Когда, наконец, звенит звонок, Саша быстро собирает свои вещи и направляется к выходу. Но там его ждет неприятный сюрприз. Мама. Она стояла около школьных ворот и, очевидно, ждала именно его. Ноги стали ватными, когда ее колкий и грозный взгляд словно пронзил его насквозь. Еще и Саня с Ильей ушли раньше, так как у них не было дополнительных у Леши. Решив побыстрее с этим разобраться, Саша собирается с мыслями и силами и на негнущихся ногах идет прямиком к ней. Его мама - Анастасия - всегда была худой и длинноволосой шатенкой омегой. Даже в свои тридцать шесть лет она была невероятно красива. Шелковистые и вьющиеся на концах волосы доходили до середины спины и всегда были распущены. А гладкая и светлая кожа с румянцем на щеках блестела от яркого солнца. Она была словно ангелом, спустившемся с небес. Такая красивая и такая жестокая. Яркие зеленые глаза пронзали насквозь. Саша никогда не видел в них и капельку любви и заботы. Может когда-то, когда папа был жив, она и любила его, но сейчас… На ней была обычная черная куртка и джинсы с белой рубашкой. На ногах аккуратные и чистые ботинки тоже черного цвета. В руках серая небольшая сумочка со стопкой документов. – Привет, - тихо поздоровался Саша, подойдя к ней. – Ну, привет, - раздражение и ярость отражались в ее таких красивых глазах. - Ты возвращаешься домой или я позвоню в полицию и тебя притащат домой силой. Сразу ультиматум. Стальной голос звучал словно раскаты грома. Руки задрожали от страха за Лешу. Неважно, что будет с ним самим и как сильно его дома накажет мама. Но вот у мужчины точно будет куча неприятностей из-за того, что спрятал его у себя. Саша опустил голову вниз и принялся рассматривать свои кроссовки, испачканные в осенней грязи. Ну почему все должно было закончиться именно так? Внезапно на его щеку легла холодная рука и с невероятной силой подняла его голову вверх, сжимая подбородок. На глаза сразу навернулись слезы от этой мертвой стальной хватки. Под горящим ненавистью и жестокостью взглядом зеленых глаз он весь сжался. Саша всегда боялся и невероятно любил женщину, стоящую напротив. Руки сжимаются в кулаки от страха. – Ты сейчас идешь домой и сидишь в своей комнате до моего прихода, - яростно шипит ему прямо в лицо она. - Когда я вернусь, мы поговорим. Телефон. Живо! Отшвырнув его лицо в сторону словно комок грязи, она еще раз внимательно осмотрела его с ног до головы. Под ее ледяным взглядом Саша трясущими руками достал из кармана гаджет и отдал его. Развернувшись на пятках, она отправилась на остановку. Сердце бешено стучит где-то в горле. Страх сковал все мышцы в теле. Не пошевелиться. Она не будет с ним разговаривать. От этой мысли в горле нарастает колючий ком. На деревянных ногах Саша разворачивается в сторону дома. Каждый шаг - как движение по эшафоту. Он идет, не поднимая головы. Шаги медленные. Но его маленькое сердечко колотится как бешеное. Он знает, что будет дома. Но от одной только мысли кружится голова. Это будет намного хуже, чем, когда он опоздал с работы в конце августа. Раны на теле за этот месяц уже успели зажить, но сегодня они появятся вновь. Это не предположение - это факт. В этот раз ее ничто не остановит. Никакие оправдания не помогут. Мама не поверит в его слова про Кирилла. Лучше молчать. В горле стоит ком. Глотать больно. Хочется замереть, превратиться в столб, в камень, лишь бы не поворачивать этот ключ в замке. Этот щелчок — звук приговора. Самые страшные мысли приходят сейчас. А что, если просто не прийти? Уйти. Исчезнуть. Но куда? К Леше? Она ведь и там его достанет. И этот страх за мужчину, страшнее, чем то, что ждет за дверью. Потому что за дверью — хоть какое-то привычное, предсказуемое пекло. В квартире Саша сразу заходит в свою комнату и сворачивается на кровати калачиком. С того дня, как они с друзьями забрали его учебники из этой квартиры и убрались, ничего не поменялось. На столе толстым слоем лежала пыль. А полки оставались такими же пустыми. Он уже чувствует боль от фантомных ударов по спине и рукам. Видит ее разъяренный взгляд. Слышит звук провода или ремня, рассекающего воздух. И жар по всему телу. От воспоминаний и мыслей Саша содрогается всем телом. И самое ужасное — где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями страха, живет крошечная, глупая надежда. А вдруг сегодня все будет иначе? А вдруг она посмотрит на него и просто скажет: «Иди ужинать»? Но эта мысль сразу отсекается. Надежда — это роскошь, которую он не может себе позволить. Она делает боль только острее. Так проходит несколько часов. Хлопает входная дверь. Из коридора слышится тихий разговор Кирилла и мамы. – Он точно дома, - раздраженно говорит мать. – Он знает, что, если не вернется, будет хуже. – Почему ты так в этом уверена? – встревоженно звучит в ответ. Этот голос. Кирилл. Как же он мог забыть, что это урод тоже будет здесь. Руки уже колотит от разъедающего душу и голову страха. С глаз скатываются первые капли слез. Дверь в комнату с грохотом отворилась, ударяясь о стену. В проеме стояла она. Саша резко развернулся на кровати лицом к двери, прижимая к груди подушку. Руки вцепились в ткань намертво. Из глаз нескончаемым потоком лились слезы. За ее спиной Саша заметил ухмыляющееся лицо Кирилла. Как же хотелось, чтобы этот урод сейчас куда-нибудь провалился. – Я же говорила, - ответила она отчиму. В ее глаза горел огонь ненависти и презрения. - Хватит уже рыдать. Что ты как ребенок? Только и умеешь, что ныть и сопли размазывать. Сиди здесь - сейчас приду. Ноги онемели. Руки дрожали, сжимая подушку. А сердце готово было выпрыгнуть из груди. – Тебе пиздец, - еле слышно прошептал ему Кирилл и, облизнувшись, обвел его взглядом. Этот мерзавец! Что он наплел его матери? Почему она так зла на него? В ушах зашумело, а картинка перед глазами слегка расплылась. Будет больно. Да, мама ничего не сказала про наказание, но Саша видел ее взгляд - тонкий прищур, в котором горел огонь. Его сердце ухнуло вниз, когда она вернулась назад с тонким и длинным шнуром от старого пыльного удлинителя. Она наматывала его на кулак. – Мам, нет, - отползая к спинке кровати, шепчет Саша. - Пожалуйста… Не н-надо… – Молчать! Громкий крик сопровождался сильной пощечиной. От удара голова метнулась в сторону и ударилась о стену. Перед глазами еще сильнее помутнело, а в ушах стоял не просто гул, а сильный звон. Пока он пытался прийти в себя. Женщина стянула с него толстовку с футболкой и оттолкнула животом на кровать. – Насть, не кричи. Действуй уже. Надоело слушать его нытье, - донеслось до Саши. Его голос звучал приглушенно, словно он сидел в другой комнате. Попытавшись подняться на локтях, Саша сразу же рухнул от жгучей боли в спине. Это был только первый удар. Громкий стон вырвался из его горла. Из глаз брызнули слезы. Руки с силой вцепились в подушку и прижали ее к лицу в попытке заглушить. Тело непроизвольно выгнулось на кровати. Второй удар пришелся в то же место, что и первый. Но он был еще сильнее. Решив не дожидаться следующего, Саша со всей оставшейся силой оттолкнулся от кровати руками и попытался встать на ноги. Но не успел. По спине прилетел еще один удар, намного сильнее прежнего. Рухнув с кровати на пол, парень прижал колени в груди в надежде, что будет не так больно. – Не смей убегать, тварь, - твердая рука вцепилась в его волосы и с силой потянула вверх. – Прими свое наказание как мужчина, сученыш! Хлесткий удар по лицу второй рукой. Кожа головы горела от боли в натянутых волосах. Казалось, что сейчас они оторвутся. С силой она потащила его к старому, но крепкому шкафу. Из горла вырывались всхлипы, а из глаз ручьем текли слезы. Все тело горело. Примотав его руки шнуром к ручке и лицом к дверце шкафа, она куда-то ушла, оставив Сашу одного. Попытавшись подтянуться на ослабевших руках, он сразу же рухнул от пронзившей тело боли. Вернулась она довольно быстро. И сразу же наградила его еще одним ударом по спине. Он не мог видеть ее лицо, но хотелось верить, что она не радуется всему происходящему. Хочется верить, что она сожалеет о каждом нанесенном ударе. После пятого удара Саша видимо отключился, но его быстро привели в себя кружкой холодной воды, выплеснутой прямо на израненную спину. Громкий крик вырвался из его горла. Сразу за ним его резко развернули спиной к шкафу. Прикосновение к израненной коже послало по телу очередную волну боли, от которой тело выгнулось в дугу. Рот распахнулся в немом крике, а в глазах потемнело. Руки стянуло еще сильнее перекрученным шнуром. Он уже давно их не чувствовал. Она что-то говорит, но в ушах шумит так сильно, что Саша не может разобрать ни слова и просто молчит. От такого она сразу приходит в ярость и с силой ударяет шнуром по его торсу. На коже остается яркий красный рубец. Он горит словно его выжигали. Удары вновь сыплются градом. Боль становится привычной. На коже проступают первые капли крови. Громкие крики вновь вырываются. Спина горит огнем. Она не целится, а просто бьет. Провод проходится по рукам и груди. Обжигает плечи и бока. Устав от очередного взмаха проводом, она опускает руку и вновь куда-то уходит. Когда она возвращается вновь, в ее руках какая-то жёлтая банка. Наклонившись к его лицу, она слегка похлопывает по щекам. Дождавшись хоть сколько-то осмысленного взгляда, женщина самодовольно усмехается. – Будешь еще уходить? - с нажимом спрашивает она. Опустив голову вниз, Саша пытается отмолчаться на этот вопрос. Он не хочет здесь оставаться. Хочет уйти. Забыть ее навсегда. Только сейчас он понял, что эта женщина наслаждается тем, что с ним делает. Нежные пальцы с силой впиваются в его щеки и резко поднимают его голову вверх. Напротив он видит разъяренный взгляд зеленых глаз. Сильный хлопок по щеке. – Отвечай, сука! - кричит женщина. Попытавшись вырваться из хватки, Саша начинает крутить головой. Ногти впиваются в его щеки и оставляют следы. – Ты еще пожалеешь, тварь. Отпустив его голову, женщина откручивает крышку с банки и засовывает туда руку. Зачерпнув что-то, она вновь вытаскивает руку и принимается сыпать прямо на рану от ударов на груди. Соль. Это был уже не крик, а самый настоящий вопль. В тот же миг в его рот засовывают удачно подвернувшуюся футболку. Боль растекается по телу. Невыносимая боль. Кожа словно горит огнем. Тело выгибается дугой. Он пытается вырвать руки, но лишь сильнее их затягивает. Отчаяние растекается по телу. Футболка сразу намокает от слез и слюны. Из горла вырываются приглушенные рыдания. Но она не останавливается. Очередной удар обрушивается на тело. И все начинается вновь. Удар за ударом. А после она опять сыпет щепотку соли на очередную рану. Да, это ничтожные крошки, но этого достаточно, чтобы начать желать сдохнуть. И вот на очередном ударе в глазах темнеет, а он сам теряет сознание.