Not my choice… But my Person

В доме утро не наступило — оно ворвалось, тяжёлое и крикливое, словно пьяный гость, что заблудился на пороге чужой свадьбы. Тэхен чувствовал его приближение ещё до того, как открыл глаза: по щекам стекал пот, под сердцем колотилось что-то горячее и неуместное, а в висках пульсировала тяжесть той самой ночи, что не сбылась — или, может, сбылась иначе, но чем полагалось. Он спускался по лестнице медленно, каждая ступенька отдавалась эхом в груди: не стуком подошвы, а гулким вопросом, на который Тэхен не знал ответа. Свадьба не кончилась вчера — она лишь сбросила свои прикрасы и вошла в дом в обличье обыденности, вонзившись в стены, как плесень. Голоса донеслись раньше, чем он успел увидеть хоть кого-нибудь. Они прорвались сквозь дерево и штукатурку, и сразу стало ясно: сегодня утро началось не так как у обычных молодых супругов. — Ты вообще понимаешь, что делаешь?! — голос госпожи Чон разрывал воздух, как старая ткань. В нём не было вопроса — был приговор. — Мама, хватит. — Ответ сына был ледяным, но Тэхен услышал, как под этим льдом клокочет злость, как под тонким слоем корки бурлит нефть. — Я уже сказал всё, что мог. Тэхен остановился посередине лестницы. Он стал невольным свидетелем, но больше всего на свете не хотел видеть то, что было запрятано за дверью. Но Миен продолжила, и каждое слово прилетело, как камень в окно: — Я видела её. И ты даже не пытался это скрыть. В первую же ночь после свадьбы! Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Тишина. Не просто пауза, а именно тишина — такая, как бывает перед схождением с ума. — Мне плевать, как это выглядит, — произнёс Чонгук тихо, но каждая буква отдавалась в доме, как выстрел. — Меня заставили вступить в этот брак. Заставили — через угрозы, через давление, через компанию. Но заставить провести брачную ночь или, тем более, полюбить кого-то — вы не можете. Воздух повис, как труп на верёвке. Потом Чонгук добавил, и голос его стал уже не просто холодным, а безлюдным, как заброшенный дом: — Я сделал то, что вы хотели. Свадьба состоялась. Я подписался под этим фарсом. А теперь отстаньте от меня. Шаги. Резкие, как удары ножа по разделочной доске. Чонгук вышел в коридор — и столкнулся с Тэхеном. Они замерли одновременно, как два актера, забывшие реплики в середине спектакля. Тэхен побледнел до цвета старого фарфора. Его плечи опустились, как у человека, которому только что вручили приговор, а в глазах смешались растерянность и тихая, безнадёжная боль. Он слышал — не просто услышал, а пропустил через себя каждое слово, как яд. Чонгук увидел это. Видел, как Тэхен стоит, словно его застали в преступлении, которого он не совершал. И на мгновение — ровно на одно дыхание — его злость дала трещину. Через неё просочился образ вчерашней ночи: Тэхен у двери, неловко сжимающий пальцы, тихий голос, быстрый уход. Образ, который не давал покоя, как заноза в сердце. Чонгук резко отвёл взгляд. — …Извини, — бросил он сухо, не зная, к кому именно обращается: к матери, к Тэхену или себе. И прошёл мимо. Тэхен остался стоять в коридоре, чувствуя, как слова, услышанные им, оседают внутри, как тяжёлый осадок. Он не злился. Не обижался. Он просто принимал — медленно, мучительно, как человек, заглатывающий горькое лекарство, от которого не спастись. Чонгук уже надевал куртку, выходя из дома. Зачем он приходил вчера? Неужели думал о брачной ночи? Или хотел сказать что-то другое — то, что не нашло слов? Мысли раздражали, как мокрая одежда, прилипшая к коже. Чонгук откинул их, сел в машину и резко завёл двигатель, как будто хотел заглушить собственный внутренний голос. Уехать в университет и пойти на лекции чтобы забыться было лучшим решением. Так было проще. А дом семьи Чон остался позади — с недосказанными фразами, тонкими трещинами в новом браке и вопросами, которые пока никто не был готов задать вслух. Но они ждали. Они всегда ждут. Тэхен стоял в пустом коридоре, словно на дне колодца, куда сверху падали лишь отзвуки чужих слов. Он мог бы ещё долго оставаться так, неподвижно, впитывая в себя тишину, ставшую тяжелее в тысячу раз после услышанного. Но тело двинулось само, повинуясь какому-то первобытному инстинкту: нужно было найти убежище. И самое близкое убежище — кухня, где всегда пахло свежим чаем и теплом хлеба. Он вошёл тихо, но Миен сразу почувствовала его присутствие, словно у матерей есть особая чуйка на чужую боль. — Ох, Тэхен! — воскликнула она, оборачиваясь от плиты, где закипал чайник. Её лицо ещё хранило следы недавней ярости, но теперь в глазах тускло горели жалость и горечь. — Что же творит этот балбес. Что же он надумал. Тэхен улыбнулся. Улыбка вышла слабой, почти бесцветной, но он приложил все силы, чтобы сделать её утешительной. — Ничего страшного, Миен, — произнёс он, дотрагиваясь до чайника, как до якоря. — Все мы знаем, что это брак по договорённости. Пока это не выходит за стены этого дома — всё в порядке. Он налил себе чай, чувствуя, как горячий пар обжигает ладони. Обжигал, но не сжигал — а это уже было что-то. В дверях кухни появился силуэт. Господин Чон стоял там, словно воплощение самого дома — непоколебимый, строгий, со стенами, которые видели слишком много. — Ты слишком хорош для моего сына, Тэхен, — произнёс он, и голос его был не громким, но от этого не менее грозным. — Этим поступком Чонгук позорит не только себя и тебя, но и всю семью. Если кто-то узнает, что в первую брачную ночь Чон предпочёл жениху какую-то оборванку — это будет позор. Тэхен помедлил с ответом, глядя, как чайные листья пляшут на дне чашки, как воронки судьбы, в которые он так часто проваливался. — Надеюсь, она девушка не глупая, — наконец сказал он тихо. — И понимает, что молчание в её случае — лучший вариант. Миен покачала головой, и в этом движении чувствовалась усталость века. — Ох, Тэхени, Тэхени… А он думал в это время о том, что вот оно — время. Время перестать быть тенью в чужом доме, время перестать ждать удара, который, может, уже и не последует. Дедушка оставил ему не просто наследство — он оставил ему фундамент. Крепкий, как старый орешник, из которого вырастают деревья, способные выдержать любую бурю. Два года. Два года, чтобы стать на ноги. Чтобы научиться держать удар судьбы и уметь постоять за себя. Начнёт с университета. С этого дома. Да, в этом доме его любили — или, по крайней мере, жалели. Все, кроме Чонгука. Но даже с ним нужно было научиться держаться. В университете же он был невидимкой. И надеялся, что так будет и дальше. Но судьба, как известно, имеет злобное чувство юмора.

***

Университет встретил его тем же осенним ветром, что и всегда, но в этот день ветер принёс с собой не запах опавших листьев, а запах чужого любопытства. Тэхен шёл по аллее, уткнувшись воротником пальто в подбородок, стараясь не привлекать внимания. Но внимание уже было приковано к нему — он чувствовал это по ощупывающим взглядам, по задерживающимся взглядам, по шепоту, что следовал за ним, как призрак. В столовой он заказал свой обычный обед — рис, суп, пару овощей. Ничего выдающегося. Ничего, что могло бы привлечь внимание. Но когда он повернулся со своим подносом, чтобы найти привычный укромный уголок, его схватили. — Тэхен! — голос Чимина был слишком громким, слишком радостным, слишком публичным. — Что ты там один? Иди к нам! Он не просто позвал. Он схватил Тэхена за руку — ладонь была горячей и неумолимой, как клещи судьбы — и потащил к столу, где обычно сидели Чонгук и его друзья. Намджун, Сокджин, Юнги, Хосок. Вся высшая лига университета, вся свита наследника. Вся та компания, которая никогда не замечала тихого Ким Тэхена, пока он не стал его женихом. Столовая затихла. Не постепенно, а мгновенно — как будто кто-то выключил звук. Сотни глаз повернулись к столу, где Чимин, ухмыляясь, усадил Тэхена на место Чонгука. — Вот теперь правильно, — сказал Чимин, и в его голосе была такая дружелюбность, от которой веяло ледяным сарказмом. — Теперь ты с нами. С семьёй. Тэхен сидел, чувствуя, как рис холоднеет на подносе, а его щёки горят огнём. Он был невидимкой. Он хотел оставаться невидимкой. Но теперь весь университет смотрел на него — на Ким Тэхена, что увёл завидного жениха. На Ким Тэхена, что посмел вступить в брак с наследником семьи Чон. На Ким Тэхена, которого теперь никогда не оставят в покое. Всё начиналось, как болезнь, что крадётся в организм незаметно — с лёгкого озноба, с кашля в горле. Первые дни Тэхен думал, что это просто невзгоды университетской жизни: толчок в коридоре — ну и что, толкнули случайно; смешки за спиной — пусть смеются, смех не больно; разговоры, что обрывались, когда он приближался — ну и пусть говорят, слова не ранят. Он был тёмным пятном в их сияющем мире, где Чонгук — солнце, вокруг которого вращались все. Золотоискатель, говорили про него шёпотом. Захватчик. Вор. Он сносил всё молча, как сносит волны удары о скалу, и это молчание — спокойное, без жалости к себе — раздражало. Агрессия росла, как гриб в тени, питаясь его непротивлением. Вторая неделя началась с краски. Он шёл от класса рисования, где учительница в очередной раз нахвалила его работу, как нечто «слишком мрачное для юного возраста», и тут — облили. Сверху, с лестницы. Красной. Как кровь, только гуще, липче. Краска хлынула на голову, затекла за ворот, облила рубашку, сковала движения. Тэхен стоял, моргая, чувствуя, как химический запах въедается в ноздри. Вокруг раздался взрыв хохота — глухой, как удары в барабан. Он поблагодарил судьбу, что рядом был туалет, где можно было снять рубашку и отмыть тело холодной водой. Краска смывалась медленно, оставляя на коже розоватые разводы, как шрамы от побоев. И пока он тер грудь и плечи, дверь распахнулась, и внутрь ворвались тени. — Ну что, золотоискатель? — голос был чужим, но знакомым по интонации: приспешник. Их было трое, и лица их были масками, скрытыми капюшонами. — Понравилось? Удар в бок пришёл неожиданно. Второй — осознанно. Они били аккуратно, без глубины, чтобы не оставить явных следов, но с достаточной силой, чтобы оставить воспоминание. Приказали держаться подальше от семьи Чон. Потому что таких, как он, быстро убирают со своего пути. Тэхен знал их. Как и знал, кто дала команду — Соен, дочь владельца крупной строительной фирмы, девушка с лицом ангела и сердцем, что билось в унисон с каждым биением сердца Чонгука. Она любила его открыто, без стыда, и ненавидела Тэхена с такой же открытостью. Когда он вернулся в аудиторию, лекция уже прошла больше половины. Преподаватель — старый философ с лицом мумии — взглянул на него сверху вниз, увидев розовые пятна на белой футболке, и отчитал. За опоздание, за неуважение. За то, что «молодёжь перестала ценить знания». Тэхен извинился, сел и слушал. Но это давалось с трудом — живот сжало от боли, а от краски в горле стоял едкий привкус. Он пропустил обед. Сидел в библиотеке, читая о древнегреческой трагедии, и думал, что жизнь, похоже, решила вживую показать ему, что такое хорос и катастрофа. А в столовой его отсутствие заметили. Не сразу. Но заметили. — Он не отвечает на сообщения, — Чимин смотрел на телефон, как на предательство. — Я писал ещё утром. Никакого ответа. — Может, занят, — пожал плечами Сокджин, но в голосе его не было уверенности. — Занят? — Чимин поднял голову, и глаза его горели. — Он весь день молчит. Чонгук, ты вообще в курсах, что происходит? Чонгук, который играл в телефон, не поднял взгляда. — Мне наплевать, что происходит. Он не ребёнок, чтобы за ним нянчиться. Чимин вскочил так резко, что стул чуть не упал. — Ты дурак, Чонгук. Ты настоящий дурак. — Голос его дрожал от злости, которая долго копилась. — Ты разочаровал меня. Ты знаешь, что его тоже заставили? Но он не ведёт себя как обиженное дитя. Он держится. А ты? Он ушёл, топая, оставляя после себя тишину, тяжелую, как влажное одеяло. — Чимин прав, — сказал Юнги, и все повернулись к нему. Юнги редко говорил, но когда говорил — его слова оставляли след. — Я слышал, что над ним начали издеваться, твои фанаты и фанатки. — Издеваться? — Чонгук наконец поднял глаза, и в них было такое выражение, будто Юнги заговорил на санскрите. — Ой да что с ним сделают. Толчки в коридоре? Смешки? — Ты не понимаешь, — вмешался Сокджин, мягко, но настойчиво. — Это не шутки. Твои фанатки же сумасшедшие.. — Мне дома хватает нравоучений, — Чонгук встал перебив Сокджина, толкнув стул. — Не нужно ещё и от вас. Он ушёл, оставив друзей в тишине, которая уже не была просто тишиной — она была вопросом, на который Чонгук не был готов отвечать. А Тэхен сидел в библиотеке, думая, что первый удар судьбы он принял. Но удары эти не заканчиваются после первого. Они приходят сериями. И главное теперь — научиться держать удар. Или научиться ударять в ответ. Но пока он просто сидел, чувствуя, как бок ноет, и думал, что жизнь в этом доме и в этом университете — это две стороны одной медали. И обе стороны отягощены гербом Чон. Вечер собрал их за одним столом — всех, кто носил фамилию Чон или был обречён её нести. Дедушка сидел во главе, словно старый дуб, корни которого пронзили весь дом; господин Чон — в его тени, молчаливый и непоколебимый; Миен — между сыном и мужем, словно мост, которому предстояло выдержать слишком тяжёлый груз; Чонгук — край стола, где руки его непроизвольно сжимали ложку так, будто хотели согнуть металл; и Тэхен — напротив него, в поле зрения, которое невозможно было избежать. Напряжение висело в воздухе, как запах гари после пожара. Даже ложки, царапая по фарфору, звучали слишком громко, как будто каждый хотел сказать то, что нельзя было произнести вслух. Миен, чтобы разбавить тишину, обратилась к Тэхену с вопросом, слишком лёгким для этого стола: — Как дела в университете, Тэхен? Тэхен поднял голову от тарелки, где рис оставался почти нетронутым. Его глаза встретились с глазами Миен, и он улыбнулся — улыбка вышла краткой, как вздох. — Всё в порядке, — ответил он просто, и в его голосе не было ни капли лжи, ни капли правды. Просто нейтральность, за которой пряталось всё. Чонгук фыркнул, не поднимая глаз. — Универ как универ, — бросил он, и это прозвучало так, будто он говорил о тюрьме. Разговор, как река, нашёл новое русло — Миен вспомнила, как Донхен в студенчестве пел под окном её общежития, и дедушка, усмехнувшись, добавил историю о том, как пришлось вытаскивать его из бара перед экзаменами. Смех был натянутым, но он был — и это уже казалось чудом. Чонгук вдруг отложил палочки с такой точностью, словно клал их в гроб. — Всем хорошего вечера, — сказал он, вставая. Это было не прощание. Это был приговор. Он вышел, и дверь за ним захлопнулась негромко, но тишина, что повисла после, была оглушительной. Миен посмотрела на Тэхена, и в её глазах загорелась тревога, которую она пыталась скрыть заботой. — Тэхен, — тихо спросила она, — а у вас с Чонгуком всё в порядке? Чонгук не успел дойти до лестницы. Он услышал — и остановился, прижавшись спиной к стене, где портрет его прапрадеда смотрел на него строго, словно знал все его грехи. Тэхен помолчал. Потом ответил, и голос его был таким же ровным, как и всегда, когда он говорил правду, которую никто не хотел слышать: — Да, всё хорошо. Мы нейтрально общаемся. Даже обедаем вместе в университете. Чонгук застыл. Это была ложь. Не просто ложь — это была защита. Защита его самого. Он стоял в темноте коридора и думал: почему? Почему он не пожаловался? Почему не сказал, что Чонгук его игнорирует, что даже если и обедают они вместе, то он сам по себе, а Тэхен один? Ответ пришёл не сразу. Он пришёл через образ Тэхена, стоящего в коридоре с розовыми пятнами краски на коже, через образ его же, сжимающего чашку в библиотеке, через образ его же, говорящего «всё в порядке», когда совсем не в порядке. Чонгук почувствовал, что-то сдвинулось в груди. Не сдвинулось — треснуло. Тонкая трещина в льду, что он сам наложил на своё сердце. Он пошёл в свою комнату. Сел за компьютер. Открыл банковское приложение — тот счёт, на который ежемесячно переводились деньги для Тэхена. Карта, которую ему дали «для расходов». Ноль. Ноль за первый месяц. Ноль за второй. Тэхен вообще не трогал их. Чонгук смотрел на цифры, как на чужеродный текст. Он думал о том, что Тэхену, возможно, не нужны его деньги. Он думал о том, что Тэхену, возможно, не нужен он сам — не так, как Чонгук привык. Обычно люди им пользуются для статуса, для денег. Но не Тэхен, он даже нигде не пользовался своим новым положением. И Чонгук понимал, что это так просто потому, что он — Тэхен. И в этот момент Чонгук впервые за всю свою жизнь почувствовал себя не просто одиноким, а одиноким перед лицом чужой доброты. А это было куда страшнее.