Заповедь №6

Маяковский всегда считал, что ему невозможно опьянеть. Он оправдывал это тем, что у грузин есть в некотором роде устойчивость к любому алкоголю, будь то вино, коньяк или же водка. Однако сейчас Кипиани вызывало странную дрожь в руках и груди. Да, точно, причиной этому было исключительно вино. В вине нет истины. В вине — вина́. Да, точно. Не этот же нахал, нагло хватающий пышногрудую грузинку за талию. Отчего бы вообще Маяковскому было дело до этого поэтишки? Разве что, в последнее время они уж больно приятельски стали общаться, только и всего. Но это лишь по той причине, что кроме них здесь не было привычного поэтического круга, а стало быть, заговоришь и с противником. Хотя каким к чёрту противником. Сколько раз Есенин выручал его, а сколько раз их обоих звали на вечер, чтобы посмотреть на то, как они будут ругаться друг с другом. Поначалу Владимира забавляла эта взаимная реклама, которая (по его мнению) была очевидна только ему. Но после того, как однажды Сергей извинился перед ним за свой выпад и добавил «Вы же понимаете, им это нужно от нас...», он осознал, как сильно ошибался. Возможно, в этой рекламе Есенин его даже перегнал, даже не сочинив ни одного лозунга для Моссельпрома. Нет, он не был карикатурным мужчинкой в рясе и прекрасно понимал, что нужно делать, чтобы вечно быть на виду. Поэтому Маяковский был так рад, встретив его в Тифлисе. Здесь, вдали от Петроградской сутолоки, дышалось и думалось проще, а значит, можно было и поговорить с Есениным не как с соперником. Они много разговаривали, видясь почти что ежедневно. Всё было спокойно, когда Маяковский несколько раз приходил к Есенину, и они говорили по душам. Сергей смотрел на него так внимательно и меж тем по-доброму, что Маяковскому захотелось вовсе покончить со всякой враждой. Ведь им уже не двадцать лет, чтобы лаять друг на друга словно собакам. Маяковский с удивлением открыл для себя другого Есенина. Оказывается, образ мысли Сергея был во многом схож с его собственными соображениями касательно политики, общества, поэзии... Вот только их мысли о женщинах и природе любви были различны. Сергей всё не мог понять, зачем Владимир так упорно добивается расположения Лили Юрьевны? Да, это прекрасно, когда у поэта что-то «болит», но, когда причина этой боли столь неразумна, разве стоит так унижаться? Маяковский лишь поморщился от этих доводов. Когда ему порядком поднадоели эти разговоры, он поднял руку в останавливающем жесте и медленно произнёс: — Если в вашей жизни не было такого пожара, если никто прежде не был до зуда нужен вам — не беритесь судить того, кто болен этой малярией. Не ровен час, вы и сами можете оказаться в его шкуре. Есенин лишь примирительно кивнул и перевёл тему, поглядев на Владимира с удивительно приятным сочувствием. Будто Сергею хотелось найти обезболивающее для изнывающего сердца Маяковского. А вчера и вовсе произошёл забавный случай. Есенин, как оказалось, давно прознал о "Юбилейном" и не удержался от ответа. На "штабс-маляра" Маяковский, разумеется, не обиделся. Пускай хулиган озорничает. Но дело не только в этом. Сразу после, будто бы не ощутив реванша, Есенин, стряхнув пепел с сигареты, слегка притронулся к колену Маяковского и, вздохнув, произнес: — Да... что поделаешь, я, действительно, только на букву «Е». Судьба! Никуда не денешься из алфавита!.. Зато вам, Маяковский, удивительно посчастливилось, — всего две буквы отделяют вас от Пушкина... Он озорно блеснул глазами на Владимира. — Только две буквы! Но зато какие — «НО»! Маяковский не сразу сообразил, в чём тут дело. Но вдруг разразился хохотом и, вскочив, подлетел к Сергею. Так милы ему стали в этот миг хитрые синие глаза, что он схватил его за плечи и расцеловал в обе щёки. И всё было хорошо, пока вдруг общий приятель не пригласил их на свой праздник. И теперь вино подталкивало его разжечь спор из-за пустяка, чтобы высказать Сергею все... Чувства? а какие тут могли быть чувства? Нет, Владимир хотел выразить своё недовольство и поведением Есенина, и им самим. Маяковский твёрдой походкой направился к Сергею и, грубо схватив его за плечо и не дав даже мига, чтобы опомниться, выволок его за дверь. — В чём дело, Владимир? — наконец возмутился Есенин, едва они вышли из зала. — Вы негодяй, товарищ деревня, — решительно заявил Маяковский. Сергей по-доброму изумился и фыркнул. — Это то, ради чего вы прервали мой разговор с прекрасной... — Вам лишь бы баб лапать, Есенин, пользуетесь своей славой для удовлетворения... Всякого. — Владимир, вы пьяны? — Я не могу быть пьян, — мотнул головой Маяковский, — я могу быть только зол. — Как скажете. Я — негодяй, а вы — злодей. К тому же пьяный злодей. На этом всё? Я могу вернуться?.. Снисходительность Есенина не просто бесила, а заставляла всё существо Маяковского клокотать словно адское пекло. К тому же, непостижимым образом Сергей был трезв. Это было и слышно и из плавной речи, и видно из спокойных синих глаз. Глаз, которые глядели с ожиданием и сочувствием. С тем самым нежным сочувствием, мгновенно вскружившим ему голову. О, эти необычайно пленительные глаза. Они приковывали к себе, заставляли сердце ускорять свой бег, а мысли — смешиваться. Серёжа, неужели ты не видишь, как сильно способен дурманить чужой разум? — Вы не посмеете туда вернуться. — Отчего же? — Вы пойдёте со мной, — Маяковский потащил его к выходу. — Куда же? — К вам домой. Есенин удивлённо поднял глаза. — Это зачем же? — Какой же вы непонятливый, Есенин. Владимир зло прорычал и, оглянувшись по сторонам, приник к сухим и тёплым губам Сергея. Тот опешил, даже не сообразив, стоит ли отвечать на поцелуй. Сердце его вдруг сделало скачок, разошедшийся по телу волнами сладкой судороги, и замерло. Маяковский отпрянул от Есенина так же резко, как и поцеловал. Всё внутри твердило ему, что он поступает верно. Ни одного сомнения, ни одного писклявого голосочка совести, который бы твердил, что негоже ему целовать мужчину. — Поняли теперь? — Владимир, не стоит... Но Маяковский уже вытащил его на прохладный ночной воздух. — Я понял теперь, отчего так злился на вас, — сбивчиво бормотал он. — Вы не сможете ни на кого более смотреть, кроме как на меня. Не сможете. — К чему это... Вы пьяны, Володя, прошу, давайте вернёмся. Пусть ваша Лиля только на вас глядит. — Она не любит меня, — Маяковский вдруг остановился и засмеялся. — Вы представляете? она меня не любит. Я сказал это прежде, чем понял, но это ясно как день. А вы — любите. — С чего вы это взяли? Маяковский повернулся к нему и радостно посмотрел в его глаза. Есенин вновь ощутил ту дурманящую дрожь где-то в животе. С такой нежностью на него раньше вряд ли кто-то смотрел... — С того, что никогда вы мне зла не желали. Что руку мне вечно тянули, когда никто не видел. Что выискивали меня и выспрашивали обо мне. Что дарили мне моменты, в которые я чувствовал, что живу. Что сейчас не дали мне затрещину. — Так бы сделал любой друг. — Бросьте, я же это знаю. — с какой-то странной уверенностью произнёс Маяковский, что Есенин даже поверил ему. — Разве ж, если бы это не было правдой, вы бы не стояли здесь? — Вы сами меня сюда потащили. — Хотите сказать, я ошибаюсь? И Маяковский вновь наклонился и оставил на приоткрытых губах лёгкий поцелуй. — И сейчас продолжите отпираться? Скажете, что вам гадко? Есенин в немом удивлении глядел на Владимира и с каждым мигом всё больше верил в его слова. Действительно, что если все эти выпады, колкости были оттого, что Сергею не хватало взгляда этих чёрных глаз с их решимостью и страстью? Маяковский не врал, он и правда каждый раз выискивал своего противника на вечерах, а после стремился пожать ему руку. И странное негодование захватывало его сердце каждый раз, когда он видел Владимира в компании Брик. Да и Сергей всё более уставал от ночных бабочек. Как бы он ни хорохорился, глупому сердцу не хватало нежности, ласки, доброго слова на ночь. А к Маяковскому он никогда не испытывал неприязни. Ревность к славе и успеху, разве что... Владимир меж тем решительно продолжал путь к его дому. Немного помешкав, Есенин последовал за ним. До квартиры дошли в тишине. Есенин молчал оттого, что терялся в догадках, что же задумал Владимир, а Маяковский боялся, что с его языка может сорваться очередной упрёк. Он толком не мог ответить себе на вопрос, куда он идёт и зачем. В его разуме было лишь желание утолить тот странный душевный зуд, начавшийся, как он понял теперь, слишком давно. Есенин открыл дверь квартиры и, щёлкнув выключателем, снял ботинки и прошёл внутрь. Маяковский зашёл следом, уже привычным движением закрыл за собой дверь и тоже разулся. Есенин хотел было направиться к столу, но, вспомнив, что Маяковский терпеть не может грязных рук дома, тихо вздохнул и отправился в ванную. По очереди помыв руки, они вернулись в маленькую комнату, обставленную довольно скудно. — А теперь объясните мне, Владимир, к чему всё это было, — мягко потребовал Сергей, садясь на кровать. Маяковский примостился на стул рядом с письменным столом у стены и постарался собрать все мысли. — Сергей, знаешь, чего мы всё лаемся? Неправильно всё это. Мы ведь с тобой похожи. — Мы ведь уже и не лаемся, Владимир, — осторожно заметил Есенин. — Последнюю неделю мы ведь хорошо проводили время. Если я как-то задел тебя сегодня на празднике, я прошу у тебя прощения. — Задел, — резко кивнул Маяковский. — Чем же? — Тем что лапал ту девушку. Что смотрел на неё... так. — Что же тебя не устроило в моём взгляде? И почему тебя вообще такое интересует? Маяковский стремительно поднялся и подлетел к Есенину, схватив его за плечо. — Что не устроило? — процедил он. — Ты глядел на меня так всё время, пока мы общались, а теперь одариваешь таким же взглядом какую-то... Ты ведь даже не знаком с ней. — Ты... — Есенин сопоставил эти слова с двумя поцелуями. — Ты ревнуешь? Зачем же, Володя, разве же ты... — А затем, что мне очень нравилось, когда ты глядел так только на меня. Или ты смеешь равнять меня с первой попавшейся женщиной? — Ты не женщина, — усмехнулся Сергей. — И поэтому я требую, чтобы ни на кого более ты так не глядел. Есенин нервно сглотнул от такого приказа. — Знаешь, Володя, мне кажется, ты всё-таки пьян... Вместо ответа Маяковский опрокинул его на кровать и грозно навис сверху. — Я всё давно гадал, что же так занимает меня в тебе, — прошептал он. — С той самой встречи гадал. Ты был таким хорошеньким тогда, руки так и тянулись потрогать твою золотую голову. Я гнал тогда все эти мысли, ведь мне не пристало... К тому же твоя мамаша, Клюев, всё вился вокруг тебя. До меня доходили те слухи, что вы... Что он с тобой... и мне было мерзко. Я всё гадал, как это ты мог лечь с мужиком? Неужели мужчина может доставить мужчине то же блаженство, что доставляет женщина? Маяковский лёг рядом, потеснив Есенина к стене. — А потом ты начал мелькать... Я любовался тобой, пока не спохватывался. Да чего греха таить, — он внимательно посмотрел в растерянные синие глаза, — я и сейчас любуюсь. Я любуюсь тобой на сцене, Серёженька. Я любуюсь твоим гневом, когда щёки твои краснеют, а глаза мечут зевсовы молнии. Когда ты сжимаешь руки в кулаки, но не смеешь ударить меня. Любуюсь, когда ты читаешь «Пугачёва», когда обвиняешь мою рифму, мои слова, моё направление. И когда после ты выбегаешь за мной из зала и горячо жмёшь мою руку, будто не знаешь, как сильно я не люблю касаться кого-либо. И смотришь так ласково и радостно, что нельзя не улыбнуться. Владимир мечтательно улыбнулся и провёл костяшками пальцев по скуле Сергея. Есенин слушал его, затаив дыхание, не веря, что слышит столь нежные слова от человека, который, казалось, отмахивался от него как от назойливой мухи. — Правда? — тихо спросил он. Маяковский кивнул и придвинулся ближе, касаясь своим носом чужого. — Правда. И осторожно поцеловал холодные губы. Есенин прикрыл глаза и осторожно ответил. Он чувствовал, что Владимир не врал. Ему вдруг захотелось слепо верить этому нежному шёпоту. Верить, что всё наладится, стоит лишь быть рядом. — Вот только можно ли это чувствовать? — вдруг пробормотал Владимир. — Разве достойно мне желать... Он замялся, блуждая взглядом по белому потолку. — И чего же ты хочешь? — аккуратно спросил Сергей. Маяковский повернул голову к нему и, зажмурив глаза, выпалил: — Исцеловать, вылюбить тебя, чтобы всё твоё тело возжелало меня и более никого. Хочу пить любовь из глаз твоих, хочу вдыхать твои стоны и признания. Хочу устлать тебя моей любовью. Маяковский вдруг снова ощутил жгучую страсть, клокочущую в сердце. Стыд и сомнения уже с трудом сдерживали эту бурю. Есенин же задумчиво смотрел в горящие чёрные глаза. С одной стороны, отчего бы и не поддаться искушению на одну ночь? Всего лишь одну. А на утро он скажет Владимиру, дескать, так, мол, и так, любви я к вам никакой не испытываю, посему нам не стоит продолжать. — Ну, Володя, ты просишь от меня слишком многого. А если ж я тебя не люблю? — Я тебе говорю: любишь, — быстро ответил Маяковский и приник к чужой шее. — Не-ет, постой, — Есенин на мгновение отстранил его рукой, — давай условимся: если предлагаешь... переспать — я согласен. Но ни слова о любви, хорошо? Маяковский недовольно вздохнул. — Как же можно спать без любви... — Ты как маленький, — нежно фыркнул Есенин. — Спать без любви — самое модное, что есть сегодня. Видишь ли, есть понятие «заняться любовью», а есть понятие «переспать». Так вот я предлагаю тебе второе. Ты привлекаешь меня, я — тебя. Так чего зря время терять? — Называй это как тебе угодно. Табак пахнет табаком, хоть табаком назови его, хоть нет. По правде Маяковский не очень понимал, что именно не устраивало Есенина. В его теле и разуме было лишь одно — желание. И он хотел во что бы то ни стало исполнить его. Этот огонь неведомых раньше чувств мешал ему мыслить здраво: он даже не обратил внимание на то, что уже совершенно трезв. Все взгляды и слова Сергея на протяжении последних лет маячили перед ним словно узоры калейдоскопа. Во всём теперь он видел нежные, невысказанные чувства и стремился прекратить их заточение. Сергей, решив не тратить более времени на разговоры, сел на кровати и стал расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Маяковский затаил дыхание, глядя на то, как медленно перед ним появляется бледная в лунном свете кожа. Ловкие пальцы Есенина завораживали не меньше. Наконец, он сбросил рубашку и небрежно откинул её на стул, но она не долетела и, словно осенний лист, опустилась на пол. Досадливо цыкнув, Сергей посмотрел на Владимира. — А ты? Но Маяковский смаковал все чувства, что вызывал полуобнажённый Сергей. Неужели сейчас... свершится? Проигнорировав его вопрос, Владимир резко приподнялся прижался губами к чужой шее, рукой поглаживая грудь и мягкий живот Сергея. Но поцелуев было не достаточно, страсть обуревала его лишь сильнее с каждой минутой. — Ишь, какой хитрый, — тихо сказал Сергей, — ты хотя бы рубашку скинь. Иначе я стану думать, ты хочешь поглазеть на меня. И принялся потихоньку расстёгивать пуговицы на одежде Владимира. Тот почувствовал быстрые пальцы и замер, не желая спугнуть Сергея. Чувствовать тёплые пальцы сквозь лёгкую ткань было для него теперь столь приятно и возбуждающе. Господи! Господи, если ты есть где-то в небесной вышине! Ты ли послал мне его? Этого мальчика, складывающего слова так же умело, как сейчас он раздевает меня? Или же это сын твой, Люцифер прислал его, чтобы свести меня с ума? Есенин уже закончил свою всеми пуговицами и медленно стащил рубашку с Владимира. — Вот, для начала хотя бы так, — светло улыбнулся Сергей, откидывая рубашку в сторону и не спуская с Владимира глаз. Маяковский же вдруг поддался лихорадочной мысли: как изменится взгляд Сергея, если... Он требовательно, но осторожно положил руку на пах Есенина и немного сжал ладонь. Сквозь толщу брюк и белья, разумеется, невозможно было что-то ощутить. Но Сергей на мгновение шумно втянул воздух через рот. Выражение растерянности, удивления и возбуждения на лице Есенина в одночасье разрушили остатки самообладания Маяковского. Он стремительно схватился за пряжку чужого ремня и расстегнул его. Сергей не возражал: ему было интересно, куда готов зайти Владимир. Да и (он с трудом признавался себе в этом) искренние в своей страстной неопытности действия не в шутку заводили его. — Какой вы нетерпеливый, Владимир... То на сцену вперёд всех лезете, то на соперника своего кидаетесь... Вместо ответной колкости Маяковский вновь уложил Есенина на постель и с усилием стянул с него брюки, за которые случайно уцепилось и бельё. — Эй, Владимир, не слишком ли вы торопитесь? — шикнул Сергей, удерживая исподнее. — Оно всё равно лишнее, — усмехнулся Маяковский, но настаивать не стал. Вместо этого он вновь провёл по паху Сергея, на этот раз ощущая твёрдую плоть под лёгкой тканью. Есенин ничуть не смущался своего положения, напротив, он заложил руки на голову и выжидательно поглядел на Владимира. — У вас прежде были мужчины? — спросил он, приподняв бровь. — Какое это имеет значение? — Ка-ак? — преувеличено удивлённо протянул Есенин. — Самое что ни на есть большое. Как же вы собираетесь "вылюбить меня", если даже не представляете, что с этим делать? Он кивнул на свой вставший член. — Я тоже мужчина, если вы вдруг забыли, товарищ Есенин, — процедил Маяковский сквозь зубы. Признавать свою неопытность в таких делах ему ой как не хотелось, особенно сейчас, когда раздражение граничило со страстью. Он потянул руку к члену Сергея, но на секунду замешкался. Никогда он не думал прежде, что будет так решительно ласкать другого мужчину... — Сергей... Знаю, не время для вопроса, но скажи: ты ведь не заразился ничем от своих проституток? Есенин недовольно хмыкнул. — Во-первых, я сильно приукрашивал свои похождения. Во-вторых, я боюсь сифилиса не меньше тебя. Поэтому нет, будь спокоен, я ничем не болен. А ты? — И я нет, — облегчённо вздохнул Владимир. Теперь, раздумывать было некогда. Нахальная и вызывающая улыбка Сергея лишь подстёгивала его. Владимир наклонился к Есенину, потянувшись к его губам, но остановился в сантиметре от них. Сергей же, уже приготовившийся получить поцелуй, подался чуть вперёд. Всё нутро Маяковского сковало судорогой возбуждения от этого жеста. — Неужели сам поэт Есенин ждёт, что я его поцелую? — тихо прошептал от в приоткрытые губы. — Неужели тот, кого я так давно жаждал, сам льнёт ко мне? — Жаждал? — переспросил Сергей также шёпотом. — Да-а... — выдохнул Маяковский и, оставив невесомый поцелуй на щеке Сергея, потянулся к шее, почесавшись носом о мягкую скулу. — Вижу теперь, что жаждал тебя, когда ты ещё по Петрограду распевал матерные частушки. Как ты там пел? «Меня выеб семь разов — восемь полагается!»? — Вспомнил, тоже мне, — недовольно фыркнул Сергей, невольно млея от нежных прикосновений чужих губ к своей шее. Но не успел он полностью отдаться этой неге, как вдруг Маяковский прикусил кожу на его ключице, так же резко просунул руку под бельё Сергея и властно сжал его член, принявшись медленно водить по нему рукой. — А я многое помню, Серёжа, — почти прорычал Маяковский и требовательно прижался к мягким губам, почти кусая их. Есенин задохнулся от столь неожиданной смены настроения Владимира. Он потерялся в происходящем, Владимира было слишком много: его губы и язык творили что-то невообразимое, а рука... Боже, лишь бы Маяковский не вздумал остановиться... Ещё и слова, сказанные Владимиром, подливали масла в этот пожар сердца. Есенин с самого начала глядел на Маяковского как на недостижимый идеал. Когда Сергей только старался пробиться, футурист уже гремел из каждого утюга. В книжной лавке каждый день не по разу просили его книги, а когда они впервые встретились, Есенин даже побоялся подходить к живому гению. Кто знает, как бы скрестились их судьбы, если бы Владимир не пошёл тогда задираться. Но Сергей не подозревал, что именно те его бойкие и острые ответы так приглянулись Маяковскому. В его мире, где почти каждый собрат по литературному цеху смотрел на него или с обожанием, или со старческим негодованием, нашёлся человек, ответивший ему на равных. — Я помню твои остроты, Серёжа, — прошептал Маяковский ему в ключицы, облизывая собственный укус на мягкой коже, — я чувствовал себя живым, когда слышал их и когда парировал. Ты не боялся меня, но и не лебезил... — Я боялся, — чуть слышно признался Есенин. — Вернее... побаивался. Ты взгляни на себя, большой такой, грохочешь постоянно. Судишь обо всём категорично... куда мне было с тобой тягаться... А ещё тогда... у кого же это было... Мысли было всё сложнее формулировать. Сергей чувствовал, как Маяковский ощупывает почву удовольствия: движения его руки были одновременно резкими и неловкими, как и сам Владимир. Тот оторвался от ключицы поэта и внимательно поглядел на него чёрными глазами. Дыхание сбивалось от этой страсти и вопроса «Я делаю всё верно?» в его взгляде. — Что было? Или ты уже... — Владимир подыскивал слово. — Ты уже всё?.. — Ха-ха, Володя, было бы тут, с чего бы мне быть «всё», — лукаво усмехнулся Сергей, но губы облизнул. — Не помню, где мы впервые встретились, но ты тогда пристал к моей одежде. Я здо́рово напугался, вдруг ты ещё пойдёшь и растрезвонишь о том, какой я шут... — Зачем бы мне это делать? — Чёрт его знает... Неважно уже. — Знаешь, а ведь, если бы я тогда не полез к тебе со своим недовольством, многое было бы сейчас иначе... — задумчиво произнёс Владимир. — Сейчас я бы оторвал тебя от Клюева и повёл бы за собой. Шли бы с тобой рука об руку. Сергей нетерпеливо стянул с себя бельё и растянулся перед Маяковским. Владимир наконец скользнул взглядом по обнажённой фигуре перед ним. Мягкие бока манили его, поэтому он, не раздумывая, припал к ним, чуть целуя и покусывая. Есенин прикрыл глаза и зарылся ладонью в жёсткие волосы Маяковского, чьи ласки одновременно щекотали и доставляли странное блаженство. — Володя, — вдруг сорвалось с его губ. Ему вдруг стало так хорошо и спокойно, что, казалось, сердце его не бьётся от этого умиротворения. Лишь в разуме происходило что-то странное, какие-то неожиданно нежные чувства стали прорывать его плотину цинизма. Впервые ему захотелось принадлежать человеку, которому он искренне благодарен. Странно приятно было вдруг полюбить соперника. Постой... Полюбить? Нет, конечно, нет. Это просто развлечение на одну ночь. Маяковский незаметно улыбнулся, услышав этот тихий полу-стон. Он стал покрывать поцелуями всё тело Сергея, не забывая водить по его члену, медленно ускоряя темп. Но он никогда не мог долго делать лишь что-то одно. Поэтому стремительно наклонился к Сергею и, на миг взглянув в разморенные синие глаза, приник к его губам. Он жадно целовал мягкие губы, нагло кусая их и обводя языком зубы. Есенин охотно отвечал на поцелуй, как вдруг почувствовал приятный зуд внизу живота. — Володя, Володя, постой, — он разорвал поцелуй и положил свою руку на его, заставляя остановить ласки. — В чём дело? — растерянно спросил Маяковский. — Я что-то не так делаю? — Всё так... даже слишком, — стараясь восстановить дыхание, прошептал Сергей. — Из-за этого я боюсь, что долго так не смогу, так что, давай будем приступать к следующей части. Маяковский рассеянно сел на кровати и погладил мягкий живот Есенина, чуть сжав его бока. "Следующей части"?.. Вот чёрт. Это конец. — Да, разумеется, — он стащил с себя брюки вместе с бельём и бросил на пол. Владимир коснулся своим вставшим членом Сергея и выжидательно посмотрел на него. Но Есенин прекрасно услышал удивление в голосе Маяковского и про себя умилённо посмеивался. Эта игра ему нравилась. Ему было интересно, сколько ещё тот сумеет прикидываться экспертом в любовных утехах... — Тогда, — он потянулся к флакончику с маслом на прикроватном столике, — не соизволите ли вы мне помочь? Сергей протянул Маяковскому флакон и, сдерживая ухмылку, поглядел на него. Владимир выглядел словно недрессированный щенок, которому зачем-то кинули палку. Он неуверенно взял масло, судорожно соображая, на что именно намекает Сергей. Может, стоит смазать их члены, чтобы рука приятней скользила по ним? Или же масло поможет разогреть тело в процессе ласк? — Ну что же вы, Владимир, не решаетесь? — нещадно раскалываясь, рассмеялся Есенин, забрав флакон. — Это же делается так. И, не сводя глаз с Маяковского, он развёл колени в сторону, вместе с тем размазывая масло по своим двум пальцам. Владимир сглотнул, заворожённо глядя на действия Сергея. Как можно выглядеть в одночасье столь развратно и невинно? Есенин же, всё не отводя взгляда поднёс пальцы к собственному входу, размазав масло и там. Наконец он немного надавил на сжатое колечко мышц, погрузив в себя фалангу пальца. Маяковский облизнул сухие от частого дыхания губы. Сергей повторил за ним и тоже провёл языком по своим распухшим от поцелуев губам. — Что, Владимир, растеряны? — со страстной насмешкой спросил он, глубже погружая в себя палец. — Ничуть, — беззвучно произнёс Маяковский. Сергей вытащил палец и снова провёл им у входа. Боли не было совершенно, хотя поза и была неудобной. Но любое затруднение не шло ни в какое сравнение с тем, как глядел на него Владимир. За такой взгляд он готов был бы терпеть что угодно. Он вновь погрузил в себя палец и чуть согнул его внутри. Как бы ни был прекрасен взгляд Маяковского, Есенину не терпелось перейти дальше. Он тихо простонал и прикрыл глаза. Владимир ощутил, как остатки разума покидают его от этой картины. Возбуждение слилось с куртуазным обожанием, хотелось одновременно и заменить его пальцы своими, и недвижно глядеть на этот сюжет, который не снился и древним грекам. Но вот Сергей погрузил в себя второй палец и чуть поморщился. Да, давно он этим не занимался, отчего ощущения стали забываться. Но он открыл глаза и увидел, как Маяковский беззастенчиво смотрел меж его раздвинутых ног. — Что, Владимир, вспомнили теперь? — ехидно прошептал Сергей низким от страсти голосом. — А я и не забывал, — вторил ему Маяковский и, уже собирался схватить флакон, как вдруг слез с кровати и направился в ванную. Сергей непонимающе посмотрел ему вслед. Через несколько секунд зашумела вода, но вскоре затихла. Маяковский показался через минуту с влажными руками и охапкой салфеток. — Вытри пальцы, — скомкано бросил он, протянув салфетку. — Что? — Дальше я сам. И Маяковский также обмазал пальцы в масле и быстро поднёс их ко входу, но вновь замешкался. — Тебе точно не больно? — уточнил он, подняв глаза. Сергей вытирал пальцы и хотел быстро кивнуть, но... чёрт возьми, эти глаза. Разве смотрел так на него Николай, когда впервые убедил возыметь над ним власть? А его тёзка, Городецкий, пусть и усыпал его лестными словами, но никогда не был столь нежен и заботлив, как Маяковский в эту секунду. Глупое, глупое сердце, готовое соловьём заливаться от самой мимолётной нежности. Глупое, слепое сердце, что ты говоришь? Зачем выстукиваешь это неуместное "люб-лю-люб-лю"? Не буду слушать тебя. Слишком уж ты глупое... — Да, Володя, не больно, — наконец кивнул он и опустил голову на подушку. Тогда Маяковский осторожно нажал одним пальцем на сжатое колечко мышц. Возбуждённое покалывание побежало от его пальца по всему телу. Он медленно погрузил палец в Сергея. Чужое нутро приятно грело, мягкие стенки ритмично сжимали его фаланги. Сергей часто дышал, силясь расслабиться. И вроде не впервой было ему отдавать другому человеку контроль над своим телом, а вроде и судорога волнения блуждала где-то в низу живота. Маяковский меж тем аккуратно ввёл второй палец, внимательно наблюдая за реакцией Есенина. Тот чуть морщился, но не стонал. — Серёжа, всё... хорошо? — Да, всё чудесно, милый, — прошептал Сергей, но быстро замолчал. Нужно следить за языком, а то прорывается невесть что... Маяковский кивнул и чуть развёл пальцы в сторону. Наконец, ему показалось, что можно добавить и третий палец. Он добавил масла и, введя в Сергея два пальца, осторожно вставил и третий. Не увидев боли на лице Есенина, он решил повторить чужой манёвр и немного согнул пальцы. Глаза Сергея мгновенно распахнулись, а сердце Маяковского ушло в пятки, когда Есенин недовольно зашипел. — Володя, не надо... Но не успел он договорить, как Владимир быстро вынул пальцы и схватил салфетку. Пылкая страсть сменилась на непреодолимый страх причинить Сергею боль. — Извини, извини, какой же я дурак... — судорожно зашептал он. Есенин приподнялся на локтях и в недоумении посмотрел на него. — Ты чего? Всё ведь было хорошо... — Нет, — перебил его Маяковский, с отчаянием глядя в его глаза, — нет, не было. Так же не было, как и у меня ни одного мужчины. Мне не хотелось казаться пред тобой... но сейчас я могу сделать тебе больно, потому что понятия не имею, как... мне казалось, я просто удовлетворю тебя этим, — он кивнул на член Сергея, — и всё. И ты не заметишь, что я ничего более не умею. Маяковский говорил быстро, не позволяя Есенину вставить ни слова. — Ты всё говорил, какой я для тебя... гений. И я хочу быть таким для тебя. Я хочу, чтобы ты передо мною благоговел, чтобы любил меня... Любил за то, что я могу всё. Чтобы тебе досталось самое что ни на есть лучшее, потому что ты сам... лучшее, что было у меня. Но своей ложью я разрушил всё. Мне не доставить тебе блаженства, какое испытывал Везувий, поглощая Помпеи... Прости, Серёжа. Он отвернулся от Сергея и уставился в пол. Совесть твердила ему уйти, но ноги её не слушались. Есенин же не находил слов, обуреваемый такой нежностью и умилением, что сердце его сладко забилось, разливая негу по всему телу. Казалось, по венам более течёт не кровь, а глупая, но такая прекрасная любовь. Как же тут сопротивляться, когда вместо молекул всё естество заполняют маленькие фейерверки? Они взрываются в животе, выбрасывая тысячи сладких покалываний. «Я люблю тебя» — вдруг хочет прошептать он, но не смеет. — Я знаю, — говорит он вместо этого. — Я прекрасно видел твою неопытность, да и из твоих слов это было ясно. Но не будь так строг к себе. Странно, что ты не заметил главного. Маяковский непонимающе посмотрел на него, и Есенин кивнул на свой твёрдый член. — Если ты думаешь, что я не желаю тебя, — он облизнул губы, — значит плохой ты чтец человеческих душ. И тел. Владимир неуверенно повернулся и поцеловал его колено. Есенин улыбнулся кончиками губ. — Володя, прошу тебя, продолжай. Я лишь хотел попросить тебя не сильно поворачивать пальцы... там... внутри. Подумав, Маяковский кивнул и, вновь распределив масло по пальцам, осторожно ввёл пока два пальца в Сергея. — Да, вот так, — тихо прошептал тот, вновь откидывая голову на подушки. — Тогда позвольте ещё вопрос, товарищ Есенин, — без насмешки сказал Владимир. — После того, как я... как ты примешь свободно три пальца... мне... ты... Он окончательно замялся. Чтобы скрыть смущение, он опустил взгляд и добавил третий палец. — Что вы имеете в виду, товарищ Маяковский? — лукаво спросил Сергей. — Ты ведь знаешь. — Знаю. — Ну так... мне делать... это? — И всё-таки, можно конкретнее, Владимир? — Есенин приподнялся на кровати, стараясь не напрягать живот. Злой и растерянный взгляд Маяковского говорил сам за себя, но Есенин не мог отказать себе в удовольствии подтрунить над ним. — Что? — невинно спросил Сергей, невинно приподняв брови. — Дьявол, — прошипел Маяковский сквозь зубы. — После того как... ты будешь готов... я могу тебя... я могу войти в тебя? — А сейчас что ты делаешь? — Серёжа, — бессильно взвыл Маяковский, меж тем ощущая, как три пальца свободно входят в растянутый проход. — Если вдруг, вы хотите спросить, можете ли вы теперь трахнуть... — Заняться любовью, — быстро поправил Владимир, вытащив пальцы и взяв флакон в чистую руку. — Как угодно, — кивнул Сергей, — так вот, вы можете. И скажу вам даже больше, Владимир. Он сел на кровати и посмотрел в глаза Маяковскому. — Я хочу, чтобы вы это сделали. Именно вы. И оставил нежный поцелуй на его губах. Владимира эти слова почти свели с ума. — Я знаю, что ты способен доставить мне поистине необыкновенное удовольствие, — продолжил Сергей, укладываясь обратно на подушку. — Потому что ты — действительно лучший, кто может сделать это со мной. Говорить такие комплименты было на удивление приятно, а осознавать, что Владимир хотел услышать это именно от него — вдвойне. Неужели этому Человеку, этому гению слов действительно важно его мнение? Этому поэту, способному удержать на себе внимание сотен людей одновременно? К нему постоянно стояли толпы людей, желающих хоть как-то прикоснуться к нему, сказать несколько слов. Сергей, разумеется, также пользовался популярностью, но та буря после выступления Маяковского в Политехническом крепко засела в его памяти. И вот теперь этот человек беспокоится о том, что может подумать Серёжа? Все эти толпы людей Владимир ставит на чашу весов с Есениным? И ни один из этой толпы не был нужен ему так, как был нужен какой-то крестьянский мальчишка?.. Маяковский тем временем холодной от волнения рукой размазывал масло по своему члену. Что бы там ни сказал Сергей, ему всё ещё было страшно сделать ему больно, потерять его расположение. Он тщательно смазал и расслабленное колечко мышц. Затем вытер руки о салфетку и выдохнул. — Ты готов? Я... постараюсь быть аккуратным. — Я тоже, — улыбнулся Сергей, приободряя Владимира. Тот постарался ответить слабой улыбкой и опустил взгляд. Как сильно этот вид сводил его с ума... Распростёртый Есенин с раздвинутыми ногами, на его боках можно было разглядеть следы укусов. Наконец, Владимир чуть подался вперёд, погружая головку в Сергея. Тот судорожно вздохнул и прикрыл глаза. Боль дурманила. Она даже не вызывала неудобства, напротив, Сергей чувствовал прилившее возбуждение. Он положил руку на собственный член и принялся легко ласкать его. Ну а как ты хотел? Принять Маяковского, и чтоб при этом не было боли? Смешной ты дуралей. Чтобы объять такого человека, боль нужно не просто терпеть, ею нужно гордиться. И дело вовсе не в размерах его достоинства... — Да, Володя, — пробормотал он, почувствовав, как расслаблялось всё нутро, впустив Маяковского. Владимир метался глазами от прелестного лица Сергея к его собственному члену, медленно входящему в Есенина. Почувствовав прикосновение чужих бёдер к своему паху, он быстро прошептал: — Молодец, Серёженька, молодец, любёночек ты мой... — И ты молодец, — с улыбкой протянул Есенин. — Скажу тебе как есть, если бы не твоё волнение, я бы подумал лишь, что ты очень внимательный любовник. — Тебе не больно? — Почти нет. Но не бойся, это нормально, — мигом успокоил его Сергей. Маяковский нахмурил брови. Хотелось бы, чтобы Серёже было исключительно хорошо. Взять бы эту боль да удалить из тела Сергея. как удаляют аппендицит... От досады Маяковский коснулся губами твёрдого Серёжиного колена. Он целовал его сухими губами, ожидая, когда тот сможет привыкнуть к его члену внутри. Есенин прекратил водить рукой по члену, опасаясь, что он может позорно закончить ещё до того, как Маяковский начнёт двигаться. Кстати об этом... Сергей начал аккуратно подаваться назад, понемногу слезая с его члена. — Что-то не так? — напряжённо спросил Владимир. Вместо ответа Сергей лукаво улыбнулся и принялся придвигаться обратно, насаживаясь на его член. — Ты чертёнок, — прохрипел Маяковский. Не выходя из Сергея, он наклонился к нему и грубо впился в его губы. — Ты представить не можешь, как сильно я боюсь причинить тебе боль, — прошептал он, на миг оторвавшись. — А ещё даже не мыслишь, как сильно я бы хотел тебя сейчас... — он замялся. — Что? — наигранно невинно спросил Есенин, сжимаясь вокруг члена. — Что бы ты хотел? Или вы вновь стесняетесь вымолвить страшное слово "трахнуть"? — Заткнись, — проскрежетал Маяковский, впиваясь в чужую шею. — Да, я бы чертовски хотел трахнуть тебя, Серёжа. — Ого, неужели я наконец услышал это слово из ваших уст? — всё также невинно поинтересовался Сергей. — Издеваешься... — Ещё как, — сладко протянул Есенин, наслаждаясь дрожащим голосом Владимира. — Хотя и ты тоже издеваешься. — Я? — Всё говоришь и говоришь вместо того, чтобы уже сделать то, о чём грозишься. Но, поймав на себе неуверенный взгляд, Есенин уточнил: — Я остановлю тебя, если вдруг ты сделаешь что-то не так. Хорошо? Вместо ответа Маяковский отстранился, ухватился за мягкие бёдра и почти вышел из Сергея, оставив внутри лишь головку члена. Не отводя глаз от лица Сергея, он резко вошёл в податливое тело. Он мысленно ликовал, когда Есенин внезапно громко простонал, но тут же закрыл рот рукой. Владимиру вдруг захотелось увидеть все эмоции наслаждения, на которые способен Есенин. Он продолжил двигаться в нём, беспорядочно меняя угол проникновения. — Володя... — мог лишь шептать Сергей, кусая тыльную сторону ладони. — Серёжа, — вторил ему Владимир, чуть замедляясь, чтобы наклониться и поцеловать искусанные губы. — Постой, прошу, — простонал Есенин в поцелуй, — дай насладиться тобой. Он ухватился руками за мокрую спину Маяковского, бездумно водя по ней руками. Владимир довольно зарылся всей пятернёй в светлые спутанные волосы и чуть оттянул их, заставляя Сергея выгнуться и полностью открыть шею его взгляду. Всё это за тем, чтобы можно было припасть к ней и покрывать быстрыми поцелуями. Разум Есенина окончательно оплавился словно догорающая свеча. Теперь он не желал, чтобы этой ночью всё ограничилось. Он желал большего, чтобы теперь Владимир делал это каждую ночь. Или хотя бы глядел на него так страстно и нежно. — Володя, ты... — он задохнулся, когда Маяковский провёл языком по его кадыку. — Ты будешь со мной? Отныне и... навсегда? навечно, Володя... — Будешь любить меня? — опалил его ухо горячим шёпотом Маяковский. — Да... — легко согласился Сергей. — Я люблю... люблю тебя, милый мой, родной мой, нежный мой... Что? Моцарт? Вивальди? Шуберт? Нет, дорогие сочинители, ни один из вас не смог за всю жизнь создать ничего, что сравнилось бы в своём великолепии с тихим шёпотом Серёжи. Ни одна ваша симфония не затмит это чистое как утренняя роса признание. Никто! Ничего! И никогда! — Милёночек мой, произнеси это ещё раз, — Маяковский замер, ловя каждый вздох. — Я люблю тебя, Володя, — пьяно глядя на Владимира, прошептал Есенин. — Ты действительно... лучший, кого я мог когда-либо получить... Как радостно мне теперь думать, что теперь мы всегда будем вместе. Как я счастлив знать, что есть ещё кто-то, способный полюбить меня... И как я счастлив, что это именно ты... Весь ты, от макушки до пяток... ты любишь меня... Какой он глупец, хотел утром сказать Владимиру, что всё это было бредом. Долой эти мысли, будто и не было их. Влюбился. Безумно, бесконечно и безоглядно влюбился. Потерять такое счастье? Лишиться человека, которому он действительно нужен? Нет, нет, никогда, навеки! — Люблю... — Маяковский нежно провёл костяшкой пальца по щеке Сергея. — Как теперь мне молчать, Серёженька? Как теперь не кричать всему земному шару, что ты мой? Как теперь мне слушать, как ты читаешь свои стихи, памятуя, что ты позволял делать с собою? Он слегка задвигался внутри Есенина. Каждый толчок ощущался разрядом электрического вожделения, прошибающего всё тело. Сергей так умилительно сжимался, когда Владимир входил в его тело, что сложно было соображать. Маяковский сжимал в руках мягкие бока, насаживая Есенина на себя, пока тот изредка стонал от наслаждения. Сложно было сдержать это: властные толчки выбивали любое самообладание. Ведь всё обладание собой он отдал ему. — Обещай глядеть на меня каждый раз, как будешь что-либо читать. Я хочу читать в твоих глазах эту ночь, твоё желание, твою радость... — Как пожелаешь, Володя. Маяковский поцеловал Сергея в висок и, выйдя из него, перевернул его на живот. Владимир потёрся своим членом о ягодицы Серёжи, немного дразня. Затем огладил его спину, поцеловал плечи и немного помял их. — Володя, — недовольно пробурчал Есенин, поворачивая голову на него. Но Владимир этого и ожидал. Он раздвинул ягодицы Сергея и, немного полюбовавшись часто сокращающимся входом, вновь погрузил в него член. Маяковский более не сдерживался. Быстро двигаясь в Есенине, он сильно сжимал мягкие бёдра и грубо вбивался в расслабленное тело. Сергей же схватил подушку и силился заглушить ею собственные стоны. Перед ним вдруг всплыла возможная картина их будущего. Как позже один из них выходит к публике, читает свои стихи, а другой прерывает и выражает недовольство. И они будут глядеть друг на друга в окружении десятков человек. Из которых ни один не догадается, что ночью всё обстоит совершенно иначе. Что ночью Владимир будет нежно брать Сергея, шептать на ухо самые трепетные слова и целовать, целовать, целовать... Долой всю скуку, всё уныние и тленность! Счастье есть, они запрягли его как коня, который умчит их в прекрасные дали их будущего. Дальше всё будет хорошо, всё только лишь начинается... — Володя, милый, — он постарался приподнять голову, — стыдно признаться, но я скоро... Он облизнул губы. Маяковский остановился и, наклонившись к уху Сергея, прошептал: — Что, товарищ Есенин, стесняетесь вымолвить страшное слово "кончить"? — А ты злопамятный, — усмехнулся Есенин. — Но правда, позволь, я обратно перевернусь. Владимир вышел из него, позволяя вновь лечь на спину. — Тогда как? Заканчиваем? — на всякий случай уточнил он. — Да, если ты не против. — Признаться, я сам... почти на пределе. Но я бы хотел, чтобы ты кончил первым. — Что? отчего это? — Хочу видеть, как ты сдаёшься первым, — с ласковой улыбкой произнёс Маяковский, подмигивая Сергею. — Ну уж нет, Владимир, — азартно помотал головой тот, — раз уж даже сейчас вы решили устроить состязание, знайте: вам я не проиграю... — Уверены, Сергей Александрович? Маяковский взял его член в одну руку и начал водить по нему в такт своим движениям внутри Есенина. — Это нечестно... — выдохнул тот, сжимая в руках простыню. — Отпусти, дай, я сам... — Не-ет, — протянул Владимир, ускоряя темп. Он с вызовом глядел на Сергея. Азарт захлестнул его с головой: это нелепое состязание возбуждало его. — Я хочу взять победу любым способом, — добавил Маяковский. — Да вы шулер, я посмотрю... — простонал Сергей, ощущая, что конец уже близок. Как же сладостно ему принадлежать... Сергей прикрыл глаза и сжал простынь в руках. Как же чудесна одна лишь мысль, что Владимиру нужен именно его Серёжа... Грубая рука на его члене не просто доставляла удовольствие. Она сводила с ума. Серёжу любят. В Серёже нуждаются. Серёжу желают... Чёрные глаза смотрели на него с нежным вниманием. Владимир с трудом удерживал сладкий зуд внизу живота. Он любит... — Володя, — быстро прошептал Сергей, — я люблю тебя. — И я тебя... — но Владимира прервали. — Володя... люблю... Володя... Есенин весь напрягся и ещё сильнее потащил на себя простыню. Покалывающая истома разлилась по его телу, сердце застучало в ушах, а дыхания категорически не хватало. — Володя... — медленно протянул он. Маяковский, убрав руку от чуть пульсирующего члена Сергея, схватился обеими руками за его бёдра и, сделав несколько резких толчков, быстро отстранился. Он прилёг рядом с Есениным и, дотянувшись дрожащей от наслаждения рукой до очередной салфетки, протёр его живот. — Люблю, — сухими губами прошептал Есенин, устало улыбаясь. — Тебе не больно? — Нет, совсем нет. Спасибо тебе. — Это тебе... Тебе, Серёжа, спасибо. Маяковский осторожно поцеловал его в нос. — Нам нужно пойти, смыть всё это. — Да, Володя, конечно... Ты иди, я ещё немного полежу. Маяковский с трудом поднялся с кровати: ноги нещадно ныли, а руки с трудом поднимались. Мысли вновь путались, будто в его тело снова попал алкоголь. Решив обдумать всё позже, Владимир скрылся в ванной. Есенин смотрел в потолок, всё ещё ощущая приятную усталость в теле. Как забавно... Он только переспал... нет, не так. Он только что занялся любовью с Маяковским. И в его сердце не было ни толики сожаления. Было странное спокойствие, уверенность и... любовь. Он не сразу сообразил, что по его виску стекла слеза, он почувствовал лишь когда она прохладно защекотала его ухо. Вот оно, глупое счастье... Выходит, для этого нужны всего три слова? Нет, это не так. Совсем не так. Для счастья нужны ещё чёрные глаза, в которых плещется нежность, внимание и страсть. И голос, да! Ещё нужен голос. Низкий от желания, дрожащий от волнения. А ещё нужны губы, которые слаще любых соков и вин. Для счастья нужен Владимир. Весь, без остатка. Как он этого раньше не заметил... Дверь ванной скрипнула и на пороге появился Маяковский. — У тебя там два полотенца висело, надеюсь, ты не против, что я взял одно? — Конечно нет, — улыбнулся Сергей и сел на кровати. Тело приятно ныло, а в голове была блаженная пустота. — Я сейчас, — сказал Сергей и скрылся в ванной. Владимир прилёг на кровать и прикрыл глаза. Страсть спала вместе с уверенностью, что он всё делает (и делал) верно. Он перевернулся к стене и стал пилить её взглядом. Что-то новое зарождалось в его душе, чему он пока не могу дать названия. Правильно ли всё это случилось? Правильно ли было говорить ему всё это? Правильно ли теперь на что-то рассчитывать? Или Есенин лишь подыграл... чему? моменту? Вероятно. Нет, нет, обо всём нужно будет поговорить завтра. Завтра. Сергей вышел из ванной и мокрыми ногами прошлёпал к кровати. — Володя, — позвал он тихо, — не спишь? Да, точно, нужно спать. Маяковский не ответил, продолжив лежать лицом к стене. Он услышал, как Есенин тихонько усмехнулся, прошлёпал обратно, чтобы выключить свет. Наконец к его спине прижался Сергей и уткнулся в шею. Отчего-то этот жест неприятно кольнул сердце Владимира, но тот решил не придавать этому значения. *** Владимир почувствовал приятную тяжесть чужой руки на своей груди. Ещё не проснувшись, он чуть улыбнулся. Лиля всё же приехала к нему, она простила ему... что бы там ни было. Он приоткрыл глаза и повернул голову. Кажется, он поседел от увиденного. Рядом с ним лежал Есенин, сладко сопевший в его плечо и обнимавший его поперёк груди. События вчерашнего дня вихрем пронесшись в его памяти. Боже, боже! что на него нашло? Как его вообще угораздило даже поцеловать другого мужчину, не говоря даже о... Вот чёрт... Нет, это не могло быть так. Но красноватые следы на плечах и шее Сергея говорили об обратном. Горьким отвращением налилось его сердце. Отвращением к самому себе. Ведь эти извращения никогда не должны были его коснуться. Какая дрянь... и ведь если бы это были только действия, но нет, ко всему примешались ещё и слова. Страстные, глупые, нежные обещания и клятвы. Нет, нет, нет. Он не виновен в этом. Всё дело в этом влажном южном воздухе, во вчерашнем вине... Абсолютно верно, всё дело в вине. Да. Так он и скажет. Есенин забавно вздохнул во сне и погладил пальцами грудь Владимира. Что же это такое? Почему, если всё это дрянь, почему сердце колет нежностью? Потому что это вовсе не она. Это... умиление. Дружеское умиление, только и всего. Они ведь уважают и ценят друг друга. Ведь так? «О, да, несомненно так», — вдруг проснулся мерзкий голосок где-то у левого виска. — «Несомненно он тебя уважает, даже разрешил трахнуть себя...» Замолчи, господи, заткнись! Он сам назвал это всё "переспать". Что до его слов... Они не могли быть искренними. Так ведь?.. «Ну конечно», — не унимался маленький чертёнок в его голове, — «именно поэтому он назвал тебя лучшим, что с ним случилось» Я был пьян, я не могу ничего этого помнить, у меня в голове туман. «Не помнишь даже, как прекрасно менялось его лицо, пока он выстанывал твоё имя? Как тихо он звал тебя? А тебе всё это нравилось, а тебе хотелось ещё раз добиться от него этих стонов...» Не помню. Это было моей фантазией. «А фантазии разве оставляют следы на теле?» Это было ошибкой. Маяковский осторожно убрал чужую руку с себя и вылез из кровати. Гадкий голос в его голове не умолкал. «Ты так страстно клялся, чтобы теперь окрестить всё ошибкой? Глупец ты и обманщик. Не жаль тебе своего Серёженьку?» Он не мой. И не Серёженька. Он... Сергей. Сергей Есенин, поэт. И мы с ним разные. Для него самого всё это было шуткой. Так ведь?.. Маяковский зашёл в ванную и подставил голову под струю холодной воды из-под крана. «Прогоняешь меня, а потом лезешь со своим "так ведь?". Забавный вы народ, поэты» Раз так, иди прочь, оставь меня. Ты никогда не говоришь мне дельных вещей. «Нет, милый, тебе от меня никуда не деться, — приторно лепечет дьяволёнок, — сам знаешь, что поступаешь скверно» Я поступил скверно, но сейчас я сделаю всё правильно. «Оставить парня с разбитым обещанием? Это твоё правильно?» Это не были обещания. Я ничего и никогда ему не обещал. К тому же, отчего ты вдруг на его стороне? Ведь ты обычно твердил мне, как плохо любить мужчину. «Врёш-шь! Это ты твердил сам себе! Ты всегда кичился своей любовью к женщинам! Ты врёш-шь!» Ни капли. «Малодушный! Тебе должно быть мерзко не от любви к мужчине, а от того, что собираешься убить его!» Убить? Да когда от разбитого сердца умирали? «Ага!» — оживился голосок. — «Значит, признаёшь, что разбиваешь ему сердце? Тебе ведь с ним хорошо, спокойно! А ты вспомни, когда тебе с Лилей было спокойно в последний раз!» Замолчи! Прочь! Я заставлю тебя заткнуться! «Как же это? Выпустишь себе пулю в висок?» Замолчи! — Маяковский глухо ударил кулаком по ванне, выключил воду и выпрямился. Он осторожно прошёл обратно в комнату. «Ты сам начал всё это! Ты сам поволок его сюда! Ты первым поцеловал его! Он ведь не желал этого» Он вынудил меня! Его глаза вынудили... «Говоришь будто животное какое. Ты человек? Или сборище инстинктов? Бурлюк на тебя тоже смотрел, и что? Ты ведь не накинулся на него» Это другое, Давид... Боже, да зачем я оправдываюсь? Маяковский отыскал глазами свои брюки и рубашку. «Затем, что на тебе будет лежать вина, если поступишь так, как считаешь правильным. Нельзя так поступать с человеком, с которым провёл ночь» Что мне теперь, замуж его позвать? Жениться? тьфу-ты, как же гадко... «Отчего сразу жениться? Поговори с ним. Объясни всё» Мне изъясняться с мужчиной в чувствах? Ну уж нет. Была бы на его месте девчушка... «Так значит, дело не в том, что не любишь, а в том, что у него между ног?» Маяковский застегнул последнюю пуговицу на рубашке, чудом не оторвав её. Руки его дрожали, сердце быстро-быстро билось. Замолчи, гадина поскудная, замолчи... «А что у него в душе, ты не думал? » Для него это мелочь. Он пожмёт плечами и пойдёт дальше. «До ближайшей верёвки он дойдёт. Ты же читал его стихи, неужели не понимаешь, что будет? Помнишь его "Рано ли, поздно всажу я в ребра холодную сталь..."?» Это стихи. А стихи — это не жизнь. «Трус» Дьявол. Есенин заворочался и приоткрыл глаза. Перед ним стоял Маяковский, почему-то со смятением глядя в пол. — Доброе утро, Володя, — тихо сказал Сергей, потягиваясь в кровати. — Ты уже встал? Отчего же? У тебя есть сегодня дела? Или мы могли бы поваляться тут... вместе. Маяковский резко поднял взгляд и посмотрел на Есенина. Решения в его голове не было. Он не знал, что следует сделать. — Володя, всё хорошо? — приподнялся на кровати заспанный поэт. «Скажи ему, что всё хорошо и поцелуй его» — Сергей... «Не смей, этого делать, мразь» — Я никогда не был пьян, — начал Маяковский, — но вчерашнее вино здорово ударило мне в голову. «Вино? Ты взаправду свалишь всё на вино?» — К чему ты это, Володя... — Я не отдавал отчёта ни языку своему, ни рукам — Владимир отвернулся от Есенина. — Прошу вас, Сергей, забыть всё, что было меж нами. Я считаю это ошибкой и не желаю впредь обсуждать случившееся. Есенин присел на кровати, робко сжимая в руках одеяло. Эти слова ударили по его лицу словно половая тряпка. — Я люблю тебя, Володя... — только и смог протянуть он. — Нет, Володя, ты не можешь... Не теперь... После той ночи любви, что была, ты просто... — Вы сами предложили понятие "переспать". Так вот, я с ним согласен. — Как же можно спать без любви? — Есенин вернул Маяковскому его же фразу. — Это ведь сейчас модно, Сергей, — с вызовом ответил Владимир. — Володя, — Сергей поднялся с кровати, чуть поморщившись. Кроме белья на нём не было ничего. «А знаешь, почему он морщится? Подсказать тебе или сам догадаешься? А? Где же твоя забота?» — Тебе больно? — всё же быстро спрашивает Владимир, не поднимая на Сергея глаз. — Да, — кивает тот, — но не из-за того что ты, Володя, соизволил переспать со мной, — слово "переспать" он будто выплюнул. — Мне больно из-за твоих слов сейчас. Что изменило тебя столь внезапно? Признайся, ты ведь шутишь? Есенин протянул руку к его лицу, но Маяковский отпрянул в сторону. — Нет, не шучу, — грубо бросил он. — Я же сказал вам, Есенин, что не желаю больше это обсуждать. У меня есть женщина, которую я люблю. Большего мне не надо. Он двинулся к двери. Как вдруг из-за его спины донеслось: — Я тоже сказал вам, Маяковский. Сказал, что люблю вас. И вы, Владимир, ничего с этим не сделаете. Как и с тем, что ваша женщина вас не любит. Сами ведь это знаете. Я стану ждать, пока вы измените своё внезапное решение и вернётесь ко мне. Маяковский резко повернулся, в два шага подлетел к Есенину и схватил за голые плечи. — Не вернусь я к тебе, понимаешь, наконец?! — прогремел он, глядя в грустные синие глаза. «Под большим пальцем левой руки — твой ночной укус», — будто между прочим заметил дьявол в голове. Маяковский убрал руки, но Есенин не унимался. — Я сделал что-то не так? Я повёл себя недостойным образом? Может, мало во мне любовной прыти? Но это ведь ничего, Володя, это ведь можно исправить. Как же твои слова... — Забудь все слова! Забудь, понимаешь? И не смей ничего мне припоминать! «И ради чего всё это? Ради того, чтобы гордиться тем, что никогда не спал с мужчинами? А кому до этого есть дело?» — Почему, Владимир? — с обидой спросил Сергей. — Потому что ничего не было. — Как же не было, если всё было? — Если у вас есть честь и совесть, — проигнорировав вопрос, сказал Маяковский, — то прошу вас, не распространяйтесь об этой ночи. — Значит, эта ночь была? — рьяно воскликнул Сергей. — Ночь была, как бывает утро, день, вечер, — вяло соображая, мотнул головой Маяковский. — Но, если вы порядочный человек, прошу, пускай никто не узнает, что было меж нами. — И что же было? О чём мне следует молчать? — не унимался поэт. — Ошибка, — процедил Владимир. — Постыдная, грязная ошибка, не более. Извините за доставленные неудобства, если желаете, я могу оплатить любые... последствия этой ошибки. — Если хочешь заплатить мне как шлюхе, оставь свою галантность. Если же ты думаешь, что боль от твоего достоинства нужно лечить, не обольщайся, я в порядке. Если бы не увидел тебя, подумал бы, что всё было сном, — ядовито сказал Есенин и сел на кровать. — А это, — он махнул рукой на следы поцелуев, — я споткнулся о камень, это к завтраму всё заживёт. Да? — Да. Маяковский вышел на улицу, не проронив ни звука. Сергей сидел на кровати и смотрел на закрывшуюся дверь. Наконец он встал и направился в ванную, где принялся рассматривать себя в зеркало. Ему чертовски нравилась эта картина. Кроме неё у Есенина не осталось ничего, чтобы запомнить ту ночь. Не умывшись, он вернулся в кровать и обессиленно рухнул на подушку. Она ещё хранила запах, от которого сердце сворачивалось клубком и начинало мурчать. Сергей закрыл глаза. Нет, не так оно должно быть. Сейчас, вот сейчас Маяковский вновь зайдёт в его жилище и скажет, что это глупая шутка. Он подойдёт... Впрочем нет. Сначала он непременно помоет руки. И только после этого он подойдёт и ляжет рядом. И поцелует Серёжу в висок. И в щёку. И обнимет. И прошепчет заветное "Я люблю тебя". Но дверь оставалась закрытой. А Есенин лежал на кровати и прижимался к подушке, вдыхая терпкий запах. Его слёзы мгновенно впитывались в мягкую ткань, оставляя влажные следы. Его обманули. Снова. Выходит, он никому не нужен? Выходит, с ним что-то не так? Выходит, для него нет места? Выходит, его просто взяли как грошовый трофей?.. Утреннее солнце заливало комнату. За окном начинался новый день. А на измятых простынях лежал Серёжа и чувствовал, как с беззвучным грохотом от его сердца понемногу откалывается жизнь. Быть обманутым столь глупо. Он был словно заблудившийся в пустыне путник, перед которым растаял мираж. За что? За какие грехи он был так обманут? За какие грехи он не достоин любви?.. В комнате раздался сдавленный вой.