Никакой магии

      Пашу с самого утра преследовало ощущение надвигающейся беды, которое он не мог связать ни с чем определенным, потому что ничего не происходило — для разнообразия. Недели не прошло с того момента, как закончились разборки Фомы с тюменскими: большая часть тамошней братвы упокоилась в недавно отремонтированных коридорах и номерах гостиницы, где стены и декоративные перегородки были теперь изрешечены выстрелами; Баркас оказался убит рукой Архитектора, а у Паши перед глазами то и дело всплывало воспоминание: Фома, прижимавший собственный пистолет к виску в парке у «Трёх кабанов». Паша несколько наивно надеялся, что у них будет хотя бы небольшая передышка после всего случившегося, но вместо нее произошло самое страшное — Фома был мертв. Его не брали пули, не погубила холодная вода Атлантики возле того острова, но начиненный взрывчаткой и совершенно точно заколдованный кулек отнял у Паши самого родного человека. Всё случилось быстро, местные опера уже успели посмотреть записи с камер на ближайшем доме, но обзор у них оказался ограничен из-за неправильной установки, и на видео попало не всё, но общая картина была следующей: кортеж Фомы ехал по этой неширокой улице, и проезд ему перегородил словно из ниоткуда выскочивший рыдван с пулевыми отверстиями по всему кузову, в который воткнулась машина сопровождения, ехавшая первым номером, а потом камикадзе в балаклаве, сидевший за рулем пострелянного минивэна, небрежным пассом направил взрывное устройство в сторону кортежа, который через несколько секунд ярко полыхнул и так же быстро сгорел; воздух вокруг все еще был тяжелым от убийственной магии, которой была заряжена взрывчатка. Чудовищно изуродованные трупы внутри трех машин — атаковавший маг тоже погиб — не поддавались визуальному опознанию, экспертам предстояло потрудиться, чтобы погибших можно было идентифицировать, но Паша понимал — выбраться не успел никто, всё произошло за мгновения. При этом была некоторая странность с правой пассажирской дверью лендровера — которой не было вовсе, два старлея притащили ее из ближайших кустов, меньше всего пострадавшую от взрыва. Каким образом ее отбросило туда, перед этим вырвав из петель словно секундами раньше детонации, тоже предстояло выяснить — уже не Паше, конечно. Это не его земля, Паши вообще здесь не должно было быть, но Михайлов попросил отвезти документы в местную управу: до этого их прошляпил Грушин и они радостно искали их всем отделом, поэтому Паша остался единственным кандидатом для выполнения столь ответственного задания. И надо же ему было на обратном пути решить объехать пробку по более тихим небольшим улицам, на одной из которых Паша еще издалека увидел пожарных, две «скорые» — словно они были кому-то здесь нужны, — пару полицейских экипажей, а потом уже — сгоревшие машины, мигом узнав их даже в таком виде, а уже подъехав ближе, рассмотрел тела-головешки и едва не закончил свой рабочий день — точнее, поздний вечер, выблевывая недавно съеденную булку. Желудок ему все равно сводило спазмами от накатывающей тошноты при каждом взгляде на обожженные куски металла и мертвецов внутри — вернее то, что от них осталось. Паша попутно вспомнил, что у Фомы уже было место на кладбище — и не на том, где раньше обреталась его фальшивая могила. Новый участок Фома выбрал неподалеку от Пашиных родителей — как сам сказал Паше «чтобы тебе не приходилось мотаться по разным концам города». Паша тогда раскричался, обозвал его идиотом: одна мысль о том, что Фома уйдет первым, уже по-настоящему, была невыносима, но Лёшу, к несчастью, редко подводило его чутье. От этого понимания у Паши всё странно онемело за грудиной, сдавило виски, картинка перед глазами пошла рябью. Кто-то подхватил его под руку, резко бросив в сторону «какого черта сюда вообще Семёнова пустили?», и повел за собой — Паша попытался было сопротивляться, но не смог, практически ничего не видя перед собой; так и шел, едва переставляя ноги, пока ему не помогли сесть на ступенях крыльца ближайшего магазина и накинули на плечи форменный бушлат, в который Паша вцепился, закутываясь сильнее, не то желая согреться, не то мечтая спрятаться. Человек над ним сказал: «посиди здесь, Паш, к машинам не лезь» и ушел, оставив Пашу тупо смотреть на затоптанный грязный снег. Он даже пошевелиться не мог, будто парализованный не физической травмой, но осознанием, что его мир в очередной раз остановился после того, как Лёшин — был в клочья разорван взрывом вместе с ним самим. Паша как раз вяло размышлял, что сидит неподалеку от грязного фургона-труповозки, в котором коллеги точно найдут для него место, если он решит вышибить себе мозги прямо здесь, чтобы только не стоять на очередных похоронах Фомы, когда Пашин телефон вдруг ожил во внутреннем кармане куртки, сигнализируя о новом, так некстати пришедшем сообщении — которое могло быть от Тани, задерживавшейся в очередной командировке. Паша только теперь вспомнил, что у него еще есть жена, но это почему-то не стало достаточным аргументом снова продолжать жить после Лёшиной гибели. Пистолет в кобуре на поясе необъяснимо холодил кожу, и Паша сильнее прижал его к телу одной рукой, второй же все равно полез за телефоном, с трудом вытащив его из кармана негнущимися замерзшими пальцами. На первых же буквах пришедшего сообщения у Паши сердце глухо стукнуло и замерло на миг, в горле встал ком, но в глазах у него прояснилось. СМС поступило явно с одноразового номера и содержало набор цифр и специальных символов, но такие шифровки Паша легко разбирал, они с Фомой не так давно условились, как предупредят друг друга в случае чего, чтобы ни один из них больше не сходил с ума, находясь в неведении. Паша вот никуда и не сходил, так и собирался покончить со всем — с собой, в первую очередь, сидя на ступенях. Сейчас ему оставалось только надеяться, что сообщение ему прислали не ради того, чтобы он успел попрощаться с умирающим от ран Фомой — Паша не смог бы сделать это снова, точно лег бы рядом. Но даже небольшая надежда придала сил: Паша рывком встал, пошатнувшись на занемевших ногах, и сбросил куртку с плеч, прежде чем пошел к своей машине, заставляя себя спокойно переставлять конечности, не бежать, привлекая ненужное внимание. Его все равно окликнули, но не стали пытаться остановить, и Паша сел за руль, с долей облегчения ощущая, что все мысли о том, чтобы засунуть пистолет в рот и прекратить собственные страдания, отошли на второй план, теперь самым главным стало доехать. В сообщении были зашифрованы координаты, которые Паша торопливо вбил в навигатор, показавший дом посреди большой деревни на юго-востоке Ленинградской области, куда Паша и ехал теперь километров на пятьдесят быстрее разрешенной скорости, прикрывшись «невидимкой», хитрым заклинанием, чтобы не привести за собой хвост, в глубине души умоляя всех старых и новых богов, в которых не верил, чтобы те не лишили его самого близкого человека, который, похоже, в очередной раз обманул судьбу. До деревни Паша добрался чуть меньше, чем за час — мог быстрее, но на шоссе была большая авария, пришлось подождать, пока машины растащат, и среди частных домов ему все же пришлось сбросить скорость: фонари горели через раз, и ему меньше всего хотелось намотать кого-нибудь на колесо, но плестись оказалось трудно, все его существо требовало утопить педаль газа до самого пола, чтобы поскорее доехать. Нужный дом обнаружился в окружении десятка таких же, совершенно обычный: не дворец, но и не развалюха какая-нибудь, аккуратная двухэтажная кирпичная постройка, справа от которой дорога заканчивалась тупиком между заборов, оплетенным сухим сейчас диким виноградом, заметно пострадавшим от недавних морозов. Паша спрятал машину в этом тупике, с улицы она теперь не просматривалась, и пошел к калитке — и панели с цифрами на ней; Паше пришлось еще раз вытащить телефон и прочитать то же сообщение, выцепив взглядом четыре нужные цифры — код для входа, — открывавшие калитку, ведшую в просторный двор с расчищенными от снега дорожками. Здесь уж Паша позволил себе ускорить шаг и побежал к входной двери под большим навесом, но даже постучать не успел: ему сразу открыли. На пороге стоял Толя, вооруженный, лицо и руки у него были в уже обработанных мелких ожогах и ссадинах, но с большего он выглядел здоровым — не как человек, сидевший во взорвавшейся машине.       — Где Фома? — немедленно спросил Паша, оттеснив Ежова плечом и бесцеремонно шагая в дом.       — Наверху, — Толя показал на лестницу позади себя и торопливо предупредил: — Паш, ты только не… Что именно «не», он не договорил, потому что Паша ринулся на второй этаж по скрипучим ступеням, приведшим в коридор — здесь-то Толя, побежавший следом, и перехватил его, поймав за локоть.       — Со стволом я тебя не пущу, — сосредоточенно предупредил Ежов, загородив собой ближайшую дверь, и неожиданно зажал Паше ладонью рот, стоило ему даже подумать о том, чтобы возмутиться — потому что применять оружие он точно не планировал, но Толя выглядел так, словно был готов спустить его с лестницы в случае отказа, и пришлось подчиниться — увидеть Фому хотелось сильнее всего на свете. Ежов убрал Пашин пистолет себе за пояс и вручил самому Паше маленькую бутылочку с искрящимся от магии антисептиком, которым велел обработать руки — кожу на миг словно лизнуло пламенем, и Паша сипло выдохнул сквозь зубы. Зато Толя успокоился, но все равно еще раз велел вести себя тихо, на что Паша молча кивнул, и Ежов очень осторожно открыл дверь позади себя, куда шагнул первым. Паша послушно пошел следом, оказавшись в небольшой спальне, слабо освещенной и выглядевшей так, словно последний раз ремонт в ней делали еще при советской власти, — и замер на пороге, потому что на расстеленной старой кровати спал, положив посеченную, сплошь в засохшей крови голову на подушку, чёрный дракон. Вернее, дракончик: по сравнению с некоторыми своими собратьями, высотой с пятиэтажный дом, он был размером с большую кошку и лежал, обернувшись заостренным на конце хвостом. Паша не знал. Даже не догадывался, что Фома, его Фома — дракон. Мир все же пошел на второй круг, колесо мироздания со скрипом повернулось снова, но в этот раз Паша никого не потерял только чудом. Слова замерли в горле, у Паши получилось только длинно выдохнуть, ощущая, как сердце пропустило удар. Фома выжил, а уж в качестве кого он теперь был, Пашу нисколько не волновало. Обычный дракон, четыре ноги и хвост, разве что Фома в этом облике был непривычно небольшим, но очень складным, сильным и подтянутым, с рельефными мышцами под прочной чешуёй, на которой сильно выделялись те же шрамы, которые покрывали его человеческое тело. Толя явно ожидал другой реакции и теперь молча наблюдал, как Паша осторожно устроился на краю постели, устроив руки на коленях и подождал, пока у Фомы не затрепетали кожистые веки. Он ощутил чужое присутствие, и Паша мягко произнес «привет», когда дракончик — Фома — посмотрел на него грустными темными глазами с узкими вертикальными зрачками и печально чихнул, выпустив из ноздрей небольшие клубы сероватого дыма с нехорошими прожилками алого. Он, кажется, тоже несколько опасался, как Паша отреагирует на него-дракона, но был так слаб и измучен, что пытался лишний раз не шевелиться и очень старался не напрягать исстрадавшиеся лапы и спину, которые у него были обожжены и поранены, чешуи на хвосте не хватало целыми кусками; одно его большое, для столь скромного по драконьим меркам тела, крыло было расправлено и щедро намазано пахучей белой мазью, которую Паша в последний раз видел много лет назад и даже подумать не мог, что заново познакомится с ней в таких обстоятельствах. Паша предположил, что Фома за мгновения до взрыва принял драконий облик и выдернул Толю из машины, постаравшись закрыть его собой, благо размах крыльев позволял, но самого Фому задело пламенем и здорово посекло осколками. Зато теперь Паше в полной мере стало понятно, почему у него отобрали пистолет — драконы были редкими существами класса опасности «А» и отличались непредсказуемостью, особенно будучи ранеными, от чего большинство людей при виде их начинали паниковать и лезли за оружием. Просто Паша имел определенный опыт взаимодействия с драконами, что не укрылось от внимания Толи. Он предупредил:       — Если что, я за дверью, — убедившись, что Паша спокоен и не делает никаких скоропалительных поступков и выводов, и вышел из комнаты. Паша так и остался сидеть на кровати.       — Ты как? — спросил он шепотом, чтобы только голос не сорвался. Фома тяжело моргнул в ответ и уронил голову обратно на постель, но глаза не закрыл. Он, кажется, чего-то ждал, отчетливо забеспокоившись, и Паша торопливо признался:       — Я знаю про драконов. Всё… нормально. Из нормального был единственный и основополагающий факт: Фома уцелел — но сильно пострадал. Паша боялся даже подумать, как эти раны выглядели бы на его человеческом теле, если даже в драконьем облике, несмотря на возведенный в абсолют иммунитет дракона и способности к регенерации, столь серьезные повреждения, носящие вдобавок магический характер, причиняли ему сильную боль и заживали едва ли не втрое медленнее, чем Паше доводилось видеть раньше. Он огляделся сейчас, приметив на столе несколько знакомых баночек и глиняных мисочек с лечебными снадобьями: все это можно было найти только на черном рынке, лекарства для драконов были весьма специфическим товаром, которыми в основном занимались по старинке знахари, и лишь некоторые официальные фармацевтические компании выпускали препараты в порошках или уколах. Врачей, готовых лечить драконов, было и того меньше, их можно было пересчитать по пальцам, причем одной руки, и не в их родной стране, а на континенте в целом, и все доктора были на виду, поэтому Фома не стал ни к кому обращаться после покушения, чтобы не подставляться лишний раз. Разумеется, это нисколько не облегчало его состояние, которое Паша мог охарактеризовать как стабильно тяжелое — и старался не вспоминать, когда в последний раз видел такое, и чем всё в итоге закончилось. Фома тяжело дышал, нехорошо раздувая ноздри и подрагивая, но, невзирая на испытываемую боль, внезапно зашевелился и проволок свое тело по кровати поближе к Паше, прижался лбом к его ноге, позволяя рассмотреть себя. Засохшая на драконьей голове кровь вблизи выглядела куда более пугающе, как и остальные раны и ожоги, края которых слабо мерцали от внутренней драконьей магии, но не затягивались. Фома неожиданно осторожно вдруг попросился к Паше на колени: поддел носом его ладонь и с намеком уткнулся в ногу. Паша растерянно пробормотал «ну, давай», и дракончик заполз к нему на бедра неловко и медленно, все так же оставив правое крыло расправленным, и снова длинно выдохнул нездоровые серо-алые облачка дыма, прежде чем подтянул к себе лапой Пашины пальцы и поднял на него глаза. Паша на мгновение опешил, но быстро додумался, что от него требуют прикосновений. В драконьем облике Фома мог позволить себе гораздо больше, нежели в человеческой ипостаси, однако это было не простое желание близости: он старался спрятаться, скрыться от боли и пережитого кошмара и тянулся к Паше, самому родному и близкому, — которому было откровенно страшно дотронуться до Фомы, на теле которого словно не осталось живого места. Но Фома, устав, видимо, от Пашиной нерешительности, легонько прихватил зубами ребро его ладони и настойчивее потыкал её носом, не переставая трястись — и заставив Пашу усовеститься. Толя осторожно заглянул в комнату, когда Паша уже приноровился легонько гладить дракончика под шеей там, где не было ран, ощущая поднимающуюся внутри тревогу. Он ведь прикасался к Семенчуку, когда тот был в облике дракона — разумеется, хладнокровного, как и большинство рептилий, — и точно знал, что от чешуи под его пальцами не должен исходить столь сильный жар, но взрывное устройство было заговоренным, и Фома пострадал не только от механических и термических повреждений, но и от сложного проклятия, на что его тело не могло не реагировать и не справлялось своими силами. Толя осторожно подсунул ему под нос мисочку с измельченными сухими травами, которые Фома с усилием собрал длинным языком и сделал глотательное движение, отдавшееся дрожью даже в Пашиных пальцах. Паша знал эти травы — и то, что их использование не значило ничего хорошего; они действовали как антидот против определенных темных заклинаний, в основном применяемых некромантами высокого ранга. Семенчук тоже принимал их, но в виде отвара против своей болезни, полученной после давнего конфликта с восточным чернокнижником, но вылечить себя не смог — или не успел, Паша старался об этом не думать, иначе его перехлестывало душащей виной. Однако Сергею Борисовичу уже нельзя было помочь, зачарованная пуля сделала своё дело, но сейчас Паша был с Фомой, живым и нездоровым, нуждающимся в помощи, даже если она заключалась в том, что Паша баюкал примерно двадцать килограмм сказочной рептилии, чье тело продолжало подрагивать от боли. Но Фому все же догнало действие лекарств и снадобий, в том числе и тех, которые Толя скормил ему до Пашиного приезда, и он не скоро, но провалился в сон, распластавшись у Паши на бедрах и устроив голову на сгибе его локтя. Пашина спина откровенно ныла от не самой удобной позы и придавившего его дракона, однако Толя вовремя это заметил и помог Паше перебраться выше к изголовью: измученный своими ранами Фома не проснулся, когда Ежов легко поднял его, словно дракончик ничего не весил, а потом заново уложил на улегшегося на подушках Пашу, бережно расправив самое пострадавшее крыло. Паше казалось, что он не сможет сомкнуть глаза, слишком уже много потрясений случилось за день, но сопевший ему в шею Фома, тяжелый и нехорошо жаркий, пахнущий кровью и немного пеплом, все равно успокаивал одной свой близостью, и Паша все же вырубился. По всем законам жанра он должен был проснуться, уже держа на руках Фому-человека, притом обнаженного, но реальность отличалась от того, что показывали в кино или писали в книгах. Паша выдернулся из сна от шебуршания рядом и на миг потерялся во времени и пространстве, едва не схватившись за отсутствующий пистолет в пустой кобуре, но его запястье тут же оказалось придавлено к кровати тяжелым хвостом, расширявшимся и утолщавшимся на конце. Выдернуть руку не получилось, и Паша усилием заставил себя не паниковать, а оглядеться. Маленькая настольная лампа была включена и неярко освещала половину комнаты, отбрасывая мягкие отсветы на черной драконьей чешуе. Фома лежал у Паши поперек живота, возле него сидел Толя и держал в руках большой шприц без иглы, из которого выпаивал Фому розоватой жидкостью, отдельные капли которой вытекали у него между зубов и при контакте с телом дракона приобретали фиолетовый оттенок, что было паршиво: проклятие продолжало действовать. Темная магия отличалась своей опасной непредсказуемостью: Фоме было очень плохо еще до Пашиного приезда, но спустя несколько часов ранившее его заклинание накатило с новой силой. На это и был расчет: что жертва опрометчиво решит, словно всё закончилось, но коварное проклятие резко начинало воздействовать злее, мучительнее, и в отсутствие незамедлительной помощи дракон мог погибнуть. Фома чуть повернул голову к Паше, заставив его на миг подавиться вдохом от этого затравленного, вымученного взгляда, и Паша, в попытке немного успокоить дракона, легонько тронул его спину там, где был маленький участок непострадавшей чешуи, от чего Фома плотнее прижался к Пашиному бедру, лапой вцепился в его джинсы. Его тело было холодным — хороший знак, но Фома весь дрожал от боли пуще прежнего, явно сдерживаясь, чтобы не выдохнуть пламя с гулким раскатистым ревом, и смотрел теперь практически умоляюще.       — Когда оно подействует? — Паша кивнул на бутыль из темного стекла с тем лекарством, которое Толя только что дал Фоме. Семенчук таким никогда не пользовался, это было что-то из новых разработок драконологов-биофармакологов.       — Небыстро, — Толя с нескрываемой жалостью глянул на заходящегося в муке дракона. — Но это уже вторая доза, она сильнее ослабит действие проклятия. И обезболит почти на двенадцать часов. Паша был совсем не уверен, что Фома вытерпит: драконы легко уходили именно в болевой шок даже без кровопотери, если проклятие, нанесшее им урон, было делом рук опытного сильного мага — темного, разумеется; светлая магия не вредила драконам, а погибший во время взрыва некромант-камикадзе определенно обладал превосходными навыками. Зачем он согласился на самоубийственное мероприятие, оставалось загадкой, думать о которой было не время: Паша судорожно собирал в голове подзабытые знания о лечении драконов. Магический мир не застрял в средневековье, как многие наивно предполагали, медицина для самых разных существ значительно изменилась в этом столетии и в основном не требовала глаз василиска или крови девственниц, собранной в полнолуние, сидя верхом на двухголовом осле. Уж если церберам научились лечить зубы, бескрылых мантикор выхаживали и возвращали в их резервации, и врачи нашли способ бороться со злокачественной гипертермией у водных элементалей, возможность сделать укол дракону уже мало кого удивляла, однако это в целом оставалось непросто. Чешуя и кожа у драконов были очень прочными, из-за чего у них имелось только одно анатомическое место для внутривенной инъекции.       — Можно уколоть под язык, — предложил Паша и сам вздрогнул, когда только что лежащий на нем и трясущийся Фома на последнем слове встрепенулся, мигом напрягшись, и скатился с Пашиного живота, волоча за собой крыло и безвольный сейчас хвост, чтобы спрятаться Толе за спину. Ежов легонько дотронулся до его шеи, успокаивая, но скрыть безумный страх Фома оказался не в силах.       — Нельзя, Паш, — негромко сказал Толя и кивнул на Фому. — Он не позволит. Паша мягко произнес «Лёх, но дракончик чуть покачал головой очень человеческим движением и стиснул когти на одеяле, прорвав ткань с тихим треском разошедшихся нитей.       — Тебе раньше так делали уколы? — тихим, спокойным голосом спросил Паша и не удивился, когда Фома легонько кивнул. Дальше выспрашивать не имело смысла: в случае ошибки при выполнении этой манипуляции, если лекарство попадало мимо единственной пригодной вены, дракон испытывал чудовищную боль, сравнимую с одновременным переломом тридцати костей в человеческом эквиваленте, которая надежно отбивало желание соглашаться на инвазивные манипуляции в будущем. Неудивительно, что Фома боялся повторения, но сейчас он жизненно нуждался в этом уколе — и не мог перекинуться в человека, найти подходящую вену у которого было бы легче в разы, но его с огромной вероятностью сразу убило бы проклятием, которое Фома едва терпел даже в своем более выносливом драконьем облике.       — Я знаю, как правильно колоть, тебе не будет больно, — пообещал Паша, стараясь звучать как можно более уверенно: просто он очень давно не делал такого и после гибели Семенчука думал, что это знание ему никогда больше не пригодится. — И сразу полегчает. Фома продолжил смотреть на него, не моргая, и трясся весь от боли и страха; Паша никогда не видел его таким и всей душой хотел выяснить, кто именно в свое время сделал Фоме неудачную инъекцию, чтобы оторвать уроду руки. Фома боялся так, что, несмотря на угрозу для собственной жизни, был в шаге от того, чтобы спасаться бегством с помощью Толи. Глаза у Фомы при этом нехорошо мутнели, он слабел на глазах, и Паша не придумал ничего лучше, кроме как лечь на кровать так, чтобы быть на одном уровне с Фомой, и протянуть ему руку. Самому Паше тоже было страшно: драгоценное время уходило, а вывести дракона из шока не в стационаре — которых было три на весь континент, — едва ли получилось бы. Паша терял надежду с каждой секундой — и замер весь, когда чуть живой от боли Фома все-таки подтолкнул носом его пальцы, что явно было положительным ответом.       — Сейчас я все подготовлю, — выговорил Толя с отчетливым облегчением и осторожно встал с кровати, отошел к столу, где быстро разложил нехитрый инвентарь и начал набирать лекарство из ампул в шприц. Паша только теперь задумался, как именно вообще собирается что-то сделать, потому что с Семенчуком было легче, в драконьем облике тот был здоровенной рептилией под два метра в холке, и вопрос «как колоть» никогда не стоял. Но кажущийся буквально игрушечным и к тому же раненый Фома требовал большей осторожности. В других обстоятельствах Паша легко сделал бы инъекцию маленькой иглой, вена под языком была очень близко к покрывающей её слизистой оболочке, но Фома из-за своих повреждений не смог бы разинуть пасть достаточно широко, чтобы Паша достал до основания языка таким способом. Длинной иглой было бы больнее — но быстрее и легче, чем Паша возился бы с короткой при полуоткрытой пасти. Всё это Паша не стал озвучивать дрожащему Фоме, просто показал Толе на иглу от шприца-десятки — на что Ежов кивнул и вернулся к кровати, держа в руках лоток со всем необходимым. Фому заколотило сильнее, но не перебило его доверие Паше, который бережно помог ему устроиться у Толи на коленях и приподнять голову — Ежов придержал её ладонью, но никак не старался зафиксировать дракона, это было бесполезно: в случае паники Фома все равно бы вырвался любым способом, от чего насильно державший его Толя пострадал бы, поэтому он мягонько поддерживал драконью голову на весу, но не более того. Фома открыл пасть, как смог, и морду ему свело короткой судорогой, в глотке заплясали языки пламени, которые он с трудом подавил, стиснув когти — не на Толе, снова пострадало одеяло. Толя негромко выговорил «Паш, не затягивай», словно он знал все Пашины сомнения. Фома смотрел с прежней мольбой в словно затянутых пленкой глазах, его тело дрожало, но он старательно вжимался подбородком в Толину ладонь, стабилизируя свою голову, чтобы Паше было легче — и он все же взял шприц, мысленно молясь всем драконьим богам, старым и новым, чтобы только не навредить Фоме. Весь процесс занял меньше минуты: Толя старательно держал фонарик с узким лучом света, направленным в драконью пасть, и Паша наметил нужную точку, но колол практически на ощупь, прикрыв глаза: так оказалось проще, руки помнили. Паша четко уловил ощущение «попадания в пустоту», когда игла вошла в вену, и медленно ввел лекарство. Иглу извлек гораздо быстрее: ему повезло, что Фома себя контролировал, иначе мог бы и перекусить причиняющий ему боль предмет, но он осторожно закрыл пасть, только когда Паша отстранился вместе со шприцем и сбросил его в подставленный Толей небольшой лоток. Фому продолжало трясти, но введенное ему обезболивающее было очень сильным и его эффект наступил едва ли в течение минуты: Паша с радостью увидел, как мутные глаза Фомы чуть прояснились, ушла дрожь. Достаточное обезболивание подстегнуло регенерацию, и Паша наблюдал, как самая большая рана на драконьей спине словно затянулась пленкой, а несколько порезов от осколков размером меньше схватились грубыми рубцами. Фома здорово расслабился, но все равно потянулся к Паше, который понятливо лег на кровать, подтянув поближе обе подушки, а Толя очень осторожно помог дракону перебраться со своих коленей обратно к Паше, которому Фома лег на живот, но не удовлетворился таким положением, и пополз выше, обнял лапами ребра и выдохнул в шею, о которую потерся носом — это было «спасибо», и Паша прошептал «не за что». У Толи было странное выражение лица в этот момент, словно подернутое рябью, но он отвернулся, убрал с кровати лоток и снова вышел из комнаты, свет выключать не стал. В полумраке Паша снова придремал, придавленный прохладной теперь драконьей тяжестью, но из легкого забытия его несколько позже выдернула нужда, и ощущение усиливалось из-за веса Фомы, чьи задние лапы и основание хвоста давили Паше на низ живота. Вроде бы Фома крепко спал, обезболенный двумя разными препаратами, лежал тряпочкой, полностью обмякнув, но стоило Паше чуть-чуть пошевелиться, как его бедро оказалось обвито длинным хвостом — Фома все равно чуть стиснул челюсти от такого резкого движения, но не позволил Паше даже приподняться, и уставился на него беспокойными глазами, сжал когти на ткани тонкого Пашиного свитера.       — Пусти, Лёх, мне надо, — попросил Паша и едва не застонал от резкого спазма, когда задняя драконья лапа поелозила у него на животе. Зато до Фомы сразу же дошло, в чем дело, и он осторожно разжал когти и убрал хвост с Пашиной ноги, прежде чем медленно сполз на постель. Паша пробормотал «сейчас вернусь» и выскользнул в коридор. Дверь в комнату напротив была настежь распахнута, Толя сидел за небольшим столом и возился с лекарствами, что-то сосредоточенно смешивая. Паше стало совестно, что он ничего, по сути, не делал, просто лежал с Фомой — ну, с уколом разобрался, и всё. Толя поднял голову на Пашино появление, поймал его взгляд, но покачал головой в ответ на предложение помощи, сказав: «каждый должен заниматься своим делом», и отправил Пашу в соседнюю дверь, ведущую в ванную. Каким образом в обязанности начальника охраны входили еще и лекарские навыки драконолога, Паша в целом понимал, но все равно ощущал себя бездельником, особенно когда вернулся обратно в спальню и наконец-то выпутался из лишней одежды — и пустой кобуры, оставшись в футболке и белье, что было тактически не совсем правильно при наличии под боком когтистого дракона с холодной и твердой чешуёй, но Паша терпеть не мог спать в тех же вещах, в которых носился по городу, этого он за годы службы нахлебался. Однако Фома совершенно точно не планировал остаться лежать на соседней подушке, поэтому Паша нырнул сразу под два одеяла, хрипло вздохнув, когда Фома немедленно забрался ему на грудь и осторожно вытянулся, оберегая крыло и спину даже от давления ткани, голову положил на плечо Паше, уже привычно вдохнувшего запах крови в смеси с пеплом — теперь это до странного успокаивало. Фома тихо лежал, не вздрагивая и не мучаясь от боли, выдыхал Паше в шею ощутимо горячий воздух, убаюкивая их обоих. Паша, уже засыпая, ощутил, как Фома мягко сжал лапой его плечо и немного иначе изогнул свою длинную шею, устроив голову у Паши под подбородком. Остаток ночи они доспали гораздо спокойнее, вымотанные: кто переживаниями, кто физической болью; Толя приходил еще несколько раз, скармливал целебные порошки Фоме, который едва-едва поднимал голову, покорно съедал всё, что приносил Ежов, после чего прижимался к Паше щекой под его ласковое «спи-спи» и мгновенно отключался. Сам Паша окончательно проснулся уже утром от ощущения, что лежит в тяжелой шубе с давящим воротником, но оказалось, что он перевернулся во сне, и у него на спине просто-напросто развалился Фома — все еще в облике дракона, и накрыл Пашу всем собой, а голову и шею при этом устроил у него на плечах, твердой чешуйчатой щекой так же утыкаясь в Пашину шею. Фома спал, но у Паши здорово занемела спина после сна в одном положении с дополнительным утяжелением в виде дракона, и он негромко позвал: «Лёх». Фома немедленно проснулся, отреагировав на звук и слабую Пашину возню, и осторожно сполз на кровать, позволив Паше перевернуться набок — и немедленно забрался ему под руку, подставив шею под ладонь. Повадки у него были совершенно кошачьи, словно здоровенный мейн-кун по ошибке оказался в теле дракона, и Пашу это немного удивляло. Он в свое время прочитал от корки до корки все книги о магических существах, имевшиеся у Семенчука, и нигде не упоминалось о такой тактильности драконов. Более того, они хуже ощущали прикосновения из-за толщины кожи и чешуи, однако Фома разве что не мурлыкал, когда Паша поглаживал его самыми кончиками пальцев по непострадавшим местам, и ласково ткнулся носом ему под ухо. При этом Паша не обманывался: внешне сейчас безобидный Фома оставался очень опасным созданием, сознательно ластившимся к рукам. Паша внимательно оглядел всё драконье тело: крыло выглядело получше, но складывать его Фома не торопился; часть ран зажила заметными рубцами — по-другому быть не могло, слишком тяжелые были повреждения, еще и действие проклятия повлияло, — а оставшиеся самые глубокие раны и ожоги схватились за ночь и продолжали мерцать от драконьей магии. Жизнь Фомы совершенно точно была вне опасности, насколько возможно, но Паше все равно не хотелось его оставлять — а уж тем более ехать на службу, старательно делая вид, что это не у него вчера сначала весь мир рухнул, а потом сложился заново на горящих обломках. В эту минуту был важен только Фома, показавшийся Паше задремавшим, но стоило ему потянуться за телефоном, как вокруг него обвился хвост и вытащил его из Пашиных рук. Паша дернулся было отобрать, но Фома неожиданно резво отпрянул, от чего его морду на миг перекосило гримасой, и накрыл собой несчастный гаджет, с намеком показав клыки: это была угроза не Паше, но его смартфону, тот рисковал познакомиться с зубами прочнее адамантита, и Фома явно не поленился бы закусить им так, чтобы восстановлению телефон не подлежал, и Паша, соответственно, остался бы: в этом доме и без связи.       — Я никуда не уеду, слышишь? — пообещал Паша в ответ на драконий оскал. — Просто позвоню, чтобы меня не искали. Фома глуховато заворчал, выпустив клубы дыма через ноздри, но телефон все-таки отдал: Паша наложил на него хитрое Архитекторское заклинание, чтобы никакой недоброжелатель не отследил его местоположение, прежде чем включил телефон, предусмотрительно банально вырубленный накануне. Пропущенных звонков и непрочитанных сообщений было вдвое больше поздравлений на прошлый день рождения, даже Максимов отметился, но Паша применил избирательную слепоту: отправил Тане дежурное «все нормально» и позвонил Михайлову. Тут Паше пришлось проигнорировать поток вопросов, которые сводились к двум пунктам «где ты?» и «где твой Фомин?», после чего Паша оттарабанил на ходу придуманную историю про внезапно подскочившую температуру, пообещав отлежаться «сегодня, край — завтра».       — Знаю я, как ты болеешь! — возмутился Андрей, но дальше не стал возбухать. — Ладно, сиди дома, занимайся там… Михайлов совершенно точно собирался добавить что-то едкое, но Паша сбросил звонок раньше и снова полностью выключил телефон. Уже, наверное, весь город знал, что на Фому было совершено покушение, в котором он не погиб не иначе, как чудом, и пропал вместе со своим начальником охраны, поэтому Пашино исчезновение было вполне закономерным. Ему вдруг захотелось сходить к Толе и спросить, знают ли они с Фомой заказчика взрыва: маловероятно, что это тюменская братва решила все же отомстить питерскому смотрящему; Арсеньев в последнее время никак не вмешивался в дела Фомы, поэтому концы надо было искать где-то еще. Эту мысль Паша не додумал, задушено ахнув, когда ему на живот опять взгромоздился дракон, явно не намеренный отпускать его хоть куда-то.       — Что, дальше спать будешь? — поинтересовался Паша, бережно погладив дракона по лбу, наискось перечеркнутому свежими шрамами, от чего на подушечках пальцев у него осталось немного сухой крови, скопившейся и присохшей между чешуйками. Фома моргнул в ответ, странно вздрогнув, и лег так, чтобы устроиться головой у Паши на плече. Паша глянул на старый будильник, казавшийся вросшим в небольшую тумбочку у кровати: было шесть тридцать три.       — Лёх, — позвал его Паша, и Фома тут же приоткрыл глаза. — Ты уже можешь превратиться обратно? Паша не сказал «превратиться в себя», потому что драконья сущность являлась Фомой точно так же, как и его человеческое тело, это все еще был он, просто с чешуей и крыльями, способный выдохнуть пламя. В любом случае Фома слабо покачал головой, повозив подбородком по постели.       — Не можешь или не хочешь? — пытливо поинтересовался Паша, и Фома толкнул его носом дважды. Не хотел, значит. Отчасти это имело смысл: в драконьем облике ему было легче восстанавливаться, но рано или поздно Фоме пришлось бы перенести обратную трансформацию — потому что он не был рожден драконом в отличие от того же Семенчука, который мог находиться в любом своем виде неограниченное количество времени. Однако в данный момент это не было проблемой, требовавшей немедленного решения, так что Паша снова задремал, устроив ладонь на голове у Фомы и мягко поглаживая его по прохладной чешуе. Едва ли они долго пролежали, когда Пашу стало напрягать непонятное напряжение в теле Фомы, по которому слабыми волнами прокатывалась дрожь, хотя оба анальгетика все еще должны были действовать. Ситуация резко становилась паршивее прежнего, надо было идти к Толе и узнавать, есть ли в его запасах что-то более сильное и эффективнее воздействующее как на проклятие, так и на боль. Паша хотел было встать вместе с Фомой, придержав его двумя руками, чтобы не беспокоить лишними перекладываниями, но почему-то сначала снова глянул на часы — которые показали прежние шесть тридцать три. Паша растерянно заморгал и полез за телефоном: убедился, что заклинание-«антишпион» продолжает действовать, и только после этого нажал на кнопку включения и дождался, пока на экране не появится время. Но ничего не произошло, часы показали 06:33, — однако Паша уловил вмиг изменившийся взгляд едва успевшего открыть глаза Фомы и обозвал самого себя идиотом. У Паши напрочь вылетело из головы, что каждый дракон помимо а) пирокинеза; б) невероятной силы; в) внутренней магии, позволявшей ему колдовать так, как не могли многие чародеи; и многих других навыков, обладал еще и неповторимым даром. Семенчук рассказывал об этом в общих чертах, Паша так и не выяснил, какая у него была способность, но Фоме совершенно точно досталось управление временем.        — Ну и зачем ты это сделал? — спросил Паша удивительно мирно для самого себя, но возмущаться даже такому грубому вмешательству не хотелось. После всех страшных минут, проведенных вчера возле сгоревших машин с трупами внутри, Паше казался за гранью привычного даже тот факт, что Фома, живой, лежал рядом и к нему можно было прикоснуться, а уж как он обходился с такой тонкой материей, как время, Пашу волновало мало — куда больше беспокоило, что Фома делал это во вред себе. Контроль времени требовал от него значительного усилия, на которое его измученное тело с трудом находило энергию: Фома толком не восстановился после всех ран, не до конца заживших, но словно продолжал испытывать себя на прочность.       — Лёх, прекращай, — Паша легонько тронул его плечо, и Фома поднял глаза, в которые уже начало закрадываться то отстраненное выражение, вызванное болью, узкие зрачки медленно заволакивало пленкой. — Ты себе хуже делаешь, дурак. Фома, кажется, ждал, что Паша разозлится, но на последних его словах замер весь, напоминая каменное изваяние, невообразимо прекрасное и невероятно печальное. «Ты уедешь?» вдруг негромко раздалось неожиданно слабым, прерывистым голосом Фомы прямо у Паши в голове, от чего он вздрогнул — забыв вдобавок, что драконы умели читать мысли и общались телепатически не только между собой, но и с обычными людьми. Более того, так делать они могли даже в человеческом облике, чем охотно пользовался в свое время Семенчук, чтобы поберечь голос: зачем было ругать Пашу вслух, если можно было мысленно наподдать ему, даже воссоздав наглядную картинку в Пашиной голове. На это тоже требовались силы, особенно если собеседник драконом не был, и Фома явно тянул из себя последние.       — Я никуда не уйду, — торопливо выговорил Паша, морально готовясь к тому, что Фома все-таки провалится в шок: его энергия уходила на хронокинез и ненужные разговоры, вместо регенерации, но он вдруг снова медленно моргнул, — и у Паши на секунду возникло ощущение, словно его вытряхнули из мыльного пузыря в реальный мир, а цифра три на экране его телефона сменилась четверкой. Фома дышал рвано, отчетливо всхрапывая и выпуская облачка дыма из полуоткрытой пасти и ноздрей, его чешуя ощутимо потеплела — и Паша все-таки сел, удерживая Фому, совсем обмякшего у него на руках, и громко позвал Толю, который, прибежав, кажется, не мог определиться, кого желает умертвить первым: своего шефа в драконьей шкуре, не иначе как стремившегося в могилу, или Пашу, допустившего такое. К счастью, Фома выглядел сильно хуже, чем чувствовал себя на самом деле, и более-менее ожил после хитрой комбинации болеутоляющего; антидота, воздействующего на остаточное действие проклятие, и другого препарата, стимулирующего заживление ран. Толю, однако, это недостаточно успокоило: он уже успел вполголоса объяснить Паше, как малому ребенку, что возможности даже драконьего тела не безграничны, а тяжело пострадавший Фома мог в любой момент перейти точку невозврата. Сам Фома это уже не слышал, лекарства его буквально выключили, позволяя спать и спокойно восстанавливаться. Он лежал головой у Паши на локте, со все еще расправленным крылом, которое Толя осмотрел и обработал мазью в некоторых местах. Ежов не стал уходить из комнаты, отсел в старое кресло возле окна, а Паша не мог сопротивляться дремоте — на него воздействовала драконья магия, реагировавшая на столь тесный контакт; Фома убаюкивал его даже сквозь собственный сон. В следующий раз Пашу разбудило странное ощущение, источник которого он немедленно обнаружил, как только открыл глаза: узкий раздвоенный язык сосредоточенно прошелся по его щекам и переносице, скользнул ниже к челюсти, и Паша поежился от щекотки. Он, оказывается, больше не сидел, прислонившись к изголовью, но лежал на спине, со свернувшимся у него на груди, словно на горе сокровищ, драконом, не то решившим разбудить Пашу, облизывая его лицо, не то просто-напросто пожелавшим его умыть.       — Намекаешь, что мне надо в душ? — хрипло спросил Паша, не вовремя открыв рот, куда Фома едва не залез языком, но вовремя поменял направление движения и мазнул им Паше над верхней губой там, где пробивалась щетина. Разговаривать Фоме, судя по всему, не хотелось, Паша и не настаивал: даже в драконьем облике у него был выразительный взгляд и очень живая мимика, а помыться точно нужно было им обоим. На самом деле, драконам редко требовались водные процедуры, их чешуя обычно самоочищалась благодаря магии, которая в настоящий момент заживляла тело Фомы внутри и снаружи, а на гигиену ее уже не хватало, и Паша с некоторым восторгом наблюдал, как одно из редчайших существ магического мира осторожно чешет лапой бок, от чего на Пашу ссыпалась и отшелушившаяся чешуя, и запекшаяся кровь. Они все еще не были одни: Толя сидел у стола, что-то смешивал ложкой в маленькой мисочке, не пропустив ни секунды их возни — и не остановил же Фому, когда тот решил поделиться с Пашей своей слюной, облизав ему лицо. Ежов совершенно точно придерживался принципа «чем бы начальство ни тешилось, лишь бы не умирало», а уж об особенном отношении Фомы к Паше он знал едва ли не лучше их самих, поэтому не вмешивался. Сейчас он поймал Пашин вопросительный взгляд и молча кивнул в ответ; Паша завозился было, но Толя жестом остановил его и сказал:       — Я вас позову, только подготовлю всё, — прежде чем вышел из комнаты. Фома немедленно воспользовался его отсутствием, чтобы яростно поскрести передней лапой свою морду возле не до конца затянувшегося большого ожога на переносице, и тут же мелко вздрогнул, когда зацепил когтем больное место.       — Потерпи, скоро легче станет, — Паша легонько тронул его голову там, где уже была здоровая чешуя, и Фома тут же притерся затылком к ладони, оставляя на подушечках Пашиных пальцев частички засохшей крови. Ему явно было дискомфортно в собственной шкуре, которую он был готов счесать едва ли не до мяса, но Толя очень кстати позвал их с первого этажа. Фома встрепенулся было, но у него пока еще не было достаточно сил, чтобы передвигаться самостоятельно: Паша осторожно подхватил его, прижимая к груди и ощущая прилив резкого тепла, когда дракон в очередной раз вжался щекой в его шею. Спускаться с ним по старой скрипящей лестнице было несколько экстремально, Паша никогда в жизни не носил никого на руках столько, сколько со вчерашнего дня таскал Фому, однако в глубине души радовался что это было физически возможно: более крупных драконов иногда выхаживали в поле под натянутым брезентом, потому что не всегда получалось устроить под крышей огнедышащую махину размером с легковой автомобиль, а иногда и больше, что здорово снижало шансы на выживание. Фома же мог спокойно восстанавливаться в доме, и для такого необходимого купания ему было нужно не какое-нибудь озеро, а здоровый эмалированный таз, который Паша увидел, дойдя до ванной. Вода в нем была разбавлена зеленоватым отваром, в котором дракону предстояло немного отмокнуть. Толя вручил Паше полотенца, стопку чистых вещей и банку из темного стекла, в которой оказалось не менее знакомое густое варево, пахнущее травами. Эта буроватая масса варилась по особому рецепту и могла применяться как в качестве мыла простыми людьми, которым она вдобавок заживляла небольшие ранки и ссадины, так и для ухода за ранеными драконами, которых она мягко очищала и немного ускоряла процесс исцеления. Фома неохотно отцепился от Паши, но покорно позволил посадить себя в воду, куда тут же погрузился целиком, словно охотящийся крокодил, оставив на поверхности только глаза и ноздри, и недовольно забубнил, пуская пузыри, когда Толя потянулся к нему, чтобы обмазать лечебной массой. Ежов только вздохнул, повернулся к Паше и вручил ему банку со словами «дальше сам», и вышел из ванной, прикрыв за собой дверь. Паша, не долго думая, сел на пол и негромко спросил:       — Можно? — на что Фома положил голову на край таза и ткнул Пашину руку мокрым носом. Паша осторожно подсунул ладонь ему под живот, чтобы приподнять на водой, и очень бережно нанес вязкое варево, не пропустив ни единого участка драконьей чешуи, особенно ее пострадавшие и незажившие еще места. С тела Фомы — в особенности с хвоста, где раны и ожоги в большинстве своем затянулись, старая чешуя отходила целыми пластами, обнажая новую, пока еще менее прочную. Это было не очень хорошо, драконы никогда не сбрасывали чешую вот так, но на Фому сильно подействовало проклятие, от которого его организм избавлялся, как мог. Целебная масса здорово успокоила боль и зуд, застывая на драконьем теле, словно вторая шкура, у Фомы ушло все напряжение из глаз — и он умудрился облизать Пашины пальцы, собирая остатки варева. Его еще нужно было смыть где-то через четверть часа, и Паша решил пока привести в порядок самого себя. Раздеваться возле таза с драконом было несколько волнующе, но Фома откровенно дремал, свесив голову едва ли не до пола, и Паша торопливо сбросил футболку и трусы, забрался в ванну и задернул хлипкую шторку, но не полностью, чтобы иметь возможность видеть Фому. Горячий душ ощущался не меньше, чем источник с живой водой, под которую Паша подставил голову, смывая наконец с себя ту улицу на Крестовском острове, запах гари, обезображенные трупы внутри остовов покореженных машин; страшную боль потери и понимание, что никакого завтра больше нет не только у Фомы, но и у самого Паши; холод пистолета в кобуре — и так внезапно пришедшее сообщение, спасшее Паше жизнь и буквально впустившее его в новый мир, где у Фомы было две ипостаси: от второй у Паши с непривычки ныли мышцы рук и спины, немного расслабившиеся под потоком горячей воды. Вылезать из-под душа не хотелось, но Паше надо было выудить дракона из таза, и он со тихим вздохом потянулся за полотенцем. Фома нарочито отвернулся, когда Паша выбрался на коврик и начал одеваться: футболка и штаны определенно принадлежали самому Фоме и пришлись Паше практически в пору, разве что немного были длинны, но в чистых сухих вещах Паша себя почувствовал другим человеком — не простым питерским полицейским, сотрудником Главка, но кем-то, кто в восемь часов утра среды аккуратно помогал черному дракону — Фоме — перебраться из таза в ванную для удобства их обоих, и поливал его из душа, смывая остатки невпитавшегося варева вместе с продолжавшей отходить чешуёй. Пашу это тревожило, драконы не должны были линять, словно королевские змеи, забивая водосток, и он не поленился позвать Толю. Тот явился во всеоружии, с толстенной книгой, в которой Паша опознал легендарный справочник по лечению драконов, который нужно было едва ли не с боем добывать на черном рынке у южных гор. Мудрый талмуд только подтвердил Пашины мысли: несмотря на все лекарства, проклятие продолжало влиять на Фому, что проявлялось еще и так агрессивно сходящей чешуёй: его тело реагировало на интоксикацию магической природы.       — У меня есть еще один отвар, должен помочь, — сказал Толя, когда они втроем вернулись в спальню, и Паша придерживал лапы Фомы, не позволяя ему чесаться, а Ежов сосредоточенно перебирал склянки и бутыли на столе, пока не нашел нужную. — Но его нельзя пить натощак, не усвоится. Фома презрительно фыркнул, демонстративно выпустив дым из пасти, а Паша очень кстати осознал, что голоден: последний раз он что-то ел вчера днем, потом замотался с работой — и в итоге увидел взорванный кортеж, после чего стало не до ужина. На этом можно было и сыграть: Паша, подмигнув Толе, обратился к Фоме, нарочито жалобно попросив:       — Если ты сам есть не хочешь, просто посидишь на кухне, ладно? А мы с Толей позавтракаем. Фома очень выразительно глянул на них обоих, давая понять, что думает о таких манипуляциях, но упираться не стал: Паша отнес его вниз, завернув в большое полотенце, чтобы не собирать чешую по всему дому — и остался сидеть с драконом на коленях, пока Толя раскладывал по тарелкам гречневую кашу с курицей. Оголодавший Паша постарался хотя бы не слишком громко чавкать, Толя же ел гораздо спокойнее, поглядывая на Фому, который все-таки тихонько подлез Паше под руку и засунул морду в тарелку, вытягивая мясо. Ел он очень аккуратно, разве что нож и вилку не попросил; Толя кормил его с рук, подсовывая кусочки покрупнее, и так же ненавязчиво подержал перед Фомой глубокую миску с отваром: дракон пил, как и многие рептилии — погружал морду в жидкость и впитывал ее, словно губкой, за счет капиллярного эффекта. Миска скоро опустела, Фома в благодарность тронул носом Толины пальцы — а Паша с радостью увидел, как сухая и хрупкая чешуя перестала отслаиваться с драконьей головы; отвар подействовал невероятно быстро, и Фома заметно успокоился, больше не вздрагивая и не дергая лапами в попытках счесать кусок чешуи. Толя, однако, хмурился — Паша одними губами спросил «в чем дело?», но Ежов покачал головой и не сказал ничего, пока они с Пашей не остались в коридоре возле спальни вдвоем: Фома свернулся на кровати и снова задремал, отчетливо вымотанный.       — У него скоро случится обратная трансформация, Паш, — выговорил Толя ему на ухо. — Примерно в ближайший час, но, может быть, и быстрее.       — Так… — Паша потер ладонью лоб. — И к чему готовиться?       — К тому, что это уже будет Фома, — Толя очень внимательно посмотрел на Пашу после этих слов, позволяя вдуматься в каждую букву и скрытый в них смысл. Паша понимал: после превращения с ним уже будет не маленький ласковый дракон, измученный болью, а сам Фома, который всеми силами постарается скрыть свое отвратительное состояние и не будет пытаться удержать Пашу рядом с собой, словно это не его Паша полночи баюкал на руках, не к нему бережно прикасался и успокаивал; не ему Фома доверился, позволив сделать тот укол; не к его ладоням Фома отчаянно прижимался — и словно это не они едва не потеряли друг друга в очередной раз. Кажется, все вокруг намекало: у них не так много времени, которое можно провести вместе, и всё это может оборваться в любой момент.       — Ты уже знаешь, кто заказчик? — невпопад спросил Паша, потерявшись в собственных мыслях, однако Толя только покачал головой.       — Пока ничего, никакой информации. У тюменских новый смотрящий — клялся и божился, что прилетело не от них. Разберемся, Паш, — пообещал Толя со своей привычной спокойной уверенностью, которой Паша завидовал. Он хотел спросить что-то еще, но незаданный вопрос оказался перебит непонятным звуком из спальни, от которого Паша дернулся — а Толя сразу же открыл дверь в комнату: только что спокойно отдыхавший Фома крупно дрожал всем телом, но отдернулся от рук, и Паша замер у кровати, не зная, что делать. Толя отступил к столу, набрал в шприц ту же жидкость розового цвета, что и ночью, и вернулся к постели: Фома в этот раз позволил придержать себя за челюсть, чтобы Толя смог дать ему лекарство, но в итоге все равно прокусил шприц — так его колотило. Толя осторожно вытащил покореженный кусок пластика из драконьих зубов, и Фома бессильно уронил голову на одеяло — но тут же выгнулся всем телом и страшно зарычал, его силуэт словно подернулся дымкой: он превращался обратно.       — Паш, выйди, — бросил Толя, но Паша и шагу ступить не успел, как Фома оказался охвачен яркой золотистой вспышкой, источником которой был он сам, и в мгновение ока вместо небольшого драконьего тела на кровати появился Фома-человек, сжавшийся в комок и сдавленно захрипевший на первом вдохе, но не было ни крика, никаких с хрустом удлиняющихся костей, ошметков чешуи и кожи, брызг крови и хруста зубов. Словно никакого дракона никогда не было. Фома, полностью обнаженный, сильно дрожал, не открывая глаз, пока Толя осматривал его: кожа Фомы выглядела пергаментно сухой из-за продолжавшего влиять на него проклятия, пусть уже здорово ослабленного; новые шрамы пересекали его лицо, спину и руки там, где раны и ожоги полностью затянулись; от переносицы до лба у него теперь шел грубый рубец от ожога, но около позвоночника и на правой руке — там, где у него и в драконьем облике были самые глубокие раны, они же остались и на человеческом теле, пока еще не зажившие до конца. Толя придержал Фому за бок, чтобы тот случайно не дернулся, навредив себе, и отрывисто попросил:       — Паш, подай аптечку, — и Паша отмер, шагнул к столу и подхватил большую белую коробку с красным крестом на крышке, поставил ее на кровать перед Толей, сам же наклонился к Фоме. Дотронуться до него-человека оказалось сложнее, чем коснуться его же в драконьем облике, но Паша не позволил себе струсить и протянул руку ровно в тот момент, когда Фома чуть приподнял веки — и тут же прижался к Пашиной ладони своей теплой щекой, ведомый памятью себя-дракона, которому было можно всё и даже немного больше, — и Фома замер, осознав, что сделал, а в его широко распахнувшихся глазах появился страх, отдавшийся напряжением во всем теле — таким сильным, что на свежей повязке на его плече проступила кровь, когда одна из ран снова открылась. Толина тяжелая рука немедленно сгребла Пашу за шиворот, намереваясь выкинуть его из комнаты, подальше от Фомы, но Паша дернулся изо всех сил, едва не придушившись врезавшимся под горло воротником футболки, и приник лбом ко лбу Фомы, сжал его здоровую руку и замер так. Паша никому бы не позволил в этот момент разлучить его с Фомой, только не после вчерашнего жуткого вечера, когда он думал, что потерял Фому — снова, но уже окончательно, и едва не ушел следом. Паша не произносил вслух ни слова и, кажется, практически не дышал, но каждой своей мыслью и всем существом тянулся к Фоме, зная, что тот слышит его и чувствует — сразу всё: накатывающую волнами вину; яркую, едва не разрывающую душу боль, от которой Паша внутренне заходился; и это слабое, мягкое «Лёш…», с которым он сейчас стоял на коленях перед кроватью, одной рукой обхватив щёку Фомы, а другой схватившись за его руку. Мир вокруг них словно сжался до точки и перестал существовать, когда в Пашиной голове едва слышным шепотом раздалось в ответ: «тише, тише, мой хороший, всё в порядке», и на затылок Паше легла бережная Лёшина ладонь. fin.