Триста секунд

Обычно её мир был узким и тихим: белая стена в палате Св. Мунго, пятно дождя на зарешеченном стекле, да бесконечное перебирание края одеяла. Алисия Лонгботом не жила — она существовала в долгом, безвременном сне. Но в тот день случилось чудо. Не по календарю, а по сбившемуся ритму её изувеченной души. Пять минут. Ровно триста секунд ясности. Она открыла глаза и не узнала место. Вместо больничной койки — стул. Вместо тишины — гул голосов, смех, музыка. Воздух был густым и сладким, пах цветами и праздником. Свадьбой. И тут её взгляд упал на него. Он стоял в центре зала, такой высокий, прямой, в элегантных мантиях, с лицом, на котором застыла смесь счастья и лёгкой тревоги. В его руке — рука девушки с русыми волосами. Но Алисия не видела девушку. Она видела только его. Невилл. Не её малыш, не пухлый карапуз, который боялся собственной тени. Не неуклюжий подросток, вечно спотыкающийся о собственные ноги. А мужчина. С морщинками у глаз, с сильными, уверенными руками, с гордо поднятым подбородком. И память, та самая, что была заперта на крепкий замок, на секунду дрогнула. Обрывки. Проклятия. Боль. Свет. Потом — долгая, серая пустота. И сквозь всю эту пустоту — его лицо. Маленькое. Испуганное. Плачущее. А теперь... он стоял такой сильный. Кто-то из гостей, заметив, что она не просто смотрит, а видит, замер. Шёпот пронёсся по залу, но Алисия его не слышала. Она поднялась. Её ноги, такие слабые, понесли её сами. Она не шла, она плыла сквозь толпу, которая расступалась перед ней, затаив дыхание. Она подошла к нему. Он обернулся, и его глаза, такие знакомые, расширились от непонимания. Он ждал всего чего угодно, но не этого. — Мама? — его голос дрогнул. Она не сказала ни слова. Она просто подняла руку — ту самую, которая годами могла лишь бесцельно теребить край одеяла, — и коснулась его щеки. Ладонь была холодной, а его кожа — тёплой, живой. Она смотрела на него, и в её глазах, обычно мутных, пылал огонь такого интенсивного, такого горького счастья, что у нескольких человек в зале перехватило дыхание. — Спасибо, — прошептала она. Её голос был хриплым от многолетнего неиспользования, тихим, как шелест высохших листьев. — Спасибо, что вырастил моего мальчика таким храбрым. Она сказала это не ему, Невиллу-мужчине. Она сказала это тому, кто был внутри. Тому мальчику, который остался один в большом, страшном мире и сумел не сломаться. Она благодарила его за его собственную жизнь. Невилл замер. Вся его взрослость, вся его храбрость, за которую он заплатил кровью и потом, мгновенно испарились. Его губы задрожали. Глаза наполнились слезами, которые он отчаянно пытался сдержать. Он был снова тем самым маленьким мальчиком, который приносил рисунки в больницу, надеясь, что мама сегодня его узнает. Он не смог ничего сказать. Он просто схватил её руку и прижал её к своей щеке, закрыв глаза, и по его лицу потекли слёзы. Тихо, беззвучно. И вдруг — будто щелчок. Пламя в её глазах погасло, захлопнулось, словно потайная дверь. Взгляд снова стал пустым и скользящим. Её пальцы бессильно соскользнули с его лица. — Мама? — снова выдохнул он, уже зная, что ответа не будет. Она медленно, не глядя на него, развернулась и пошла прочь, обратно к своему креслу, к своей стене, в свой безмолвный мир. Пять минут истекли. Мама ушла. А профессор Хогвартса, герой войны, стоял посреди своего праздника и плакал, как тот самый маленький мальчик, потому что получил и потерял её снова. За триста секунд.