Падший ангел.

Он отшатнулся в своем последнем пристанище, в лоно церкви, что никогда не была Божьим домом. Она была его молитвой, пещерой, склепом, его ковчегом в бушующем море творения. Ее стены, сложенные из черного, отполированного временем базальта, впитали в себя не молитвы, а безмолвие и какую-то дикую душевную отчаянную боль. Здесь не было позолоты и сияющих ликов прихожан,  что так и подталкивали облевать их лица, полные ублюдской надежды.  Не существует никакой надежды. Мне плохо. Отпусти. Вместо витражей лишь гниющие щели в каменной плоти, сквозь которые сочился тусклый, болотный свет, окрашивающий все в цвет старой запекшейся крови. Блять, я не могу дышать. Воздух был густым и тяжелым, как в гробнице, пропахший ладаном, смешанным с дымом от сгоревших свитков. Это был запах, который он вдыхал веками — запах его вечного затвора. Он знал каждый перекошенный лик, что посещал это «чертово» святилище. Познавал покой в их уродстве. Они были как он. Такие же изгнанные, искаженные, изуродованные навеки.  Отпусти. Сквозь гул в ушах, сквозь вой ветра, вывшего в обрушившихся сводах его личного ада, доносился до него шепот. Не молитва. Больше никогда молитва. Сраное шуршание крыс за стенами сознания. Шепот их имен.  Лэйн и Авель.  Нет, ты не могла, любовь моя. Он стоял посреди изуродованной церквушки с вырванными крыльями, с кровоточащей душой. Рука, сжимавшая собственный церковный крестик, больше не дрожала. Она была холодна, как вечность, которую он провел в одиночестве. Но внутри..внутри все было выжжено дотла. Глаза, обычно отдающие ледяным свечением и спокойствием налились обжигающей кровью. Она выбрала его? Нет, любимая, ты не могла.  Ты ведь говорила о том, что до дрожи влюблена. Я одержим тобой. И ты ведь..тоже? Эти слова бились в его висках раскаленными гвоздями. Выбрала. Слово, которого для него не существовало. Его никогда не выбирали. Ни отец, бросивший в бездну. Ни мать, что предпочла ему Авеля. Ни брат, взиравший на него со снисходительной жалостью святого. Ни Баал, что видел в нем лишь орудие, хлыст в руке настоящего Повелителя, отчаянного травмированного ребенка. Он был затворником в собственной душе, рабом чужой воли, вечным запасным, которого терпели до поры. И вот пришла она. Свет, упавший в его кромешную тьму. И Каин, одуревший от этого ослепляющего и дурманящего света, поверил. Поверил, что может быть действительно избран. Избран просто за то, что он есть. За то, что существует, а не выполняет функцию ради кого-то. Что его шрамы могут поцеловать, а не разорвать снова. Он отдал ей все: последние обломки своей искореженной веры, свое своеобразное, ядовитое, но единственное тепло, что он когда-то пообещал себе закрыть на замок, выбросив в забытую людьми темницу. А Лэйн отдала это тепло..ему. Его брату. Его вечному сопернику, сияющему и непогрешимому. Тому, кого и так всегда, блять, выбирали. Буквально ни за что. Перед ним, в багровом тумане, возникли их силуэты – не здесь, не в зале, а в его изуродованном сознании. Он видел, как ее пальцы, что всего сутки назад касались его лика с мнимой нежностью, теперь впиваются в плечи брата. Видел, как ее губы, шептавшие ему слова о безудержной любви, смеются над теми шутками, что он, неуклюжий и серьезный, никогда не смог бы понять. Он слышал ее стон..стон ебаного наслаждения, который надеялся вызвать только у себя в аду, но который она подарила в раю его врагу. Но ты бы не посмела…я ведь прав? Любимая, не молчи. Почему ты больше не целуешь меня?  Это была не просто измена. Это было окончательное подтверждение его собственной ничтожности. Он был настолько нестоящим, что даже его причина вновь дышать и любить, прикипевшая к нему из жалости или скуки, предпочла ему того, кто олицетворял все, что он ненавидел и чему до хруста собственных костей завидовал. Лэйн..Любимая.. Как же так? Я настолько ничтожен в твоих глазах? Из его горла вырвался звук. Не крик, не рык. Нечто среднее – скрежет разрываемой плоти души, хрип разбитого сердца, которое все еще пыталось биться. Он рухнул на колени, и ледяной пол под ним треснул, впитав в себя яд его отчаяния и вновь приобретенного болезненного одиночества. — Ложь, — просипел он, вбивая кулаки в камень, чувствуя, как крошатся собственные кости, — Вся она – ложь. Лэйн застыла в ужасе. Животном ужасе. Он обращался не к ней, а к..кому? Но самая ужасающая правда была не в ее лжи. Она была в Каине. В этой черной, липкой, знакомой до тошноты одержимости, что поднималась из глубин, из тех времен, когда он смотрел на брата сквозь золотые решетки рая, желая не уничтожить его, а быть им. Быть любимым, как он. Быть избранным. Лэйн, ты убила меня. Разве я что-то сделал не так..снова? Теперь эта одержимость слилась с болью от предательства, создав чудовищный сплав. Он ненавидел этих двух с такой силой, что это было похоже на новую форму обожания. Он хотел разорвать их на части, смешать их кровь и выпить, чтобы они навеки стали частью его проклятия. Он хотел быть тем, между кем они лежали в постели – не участником, а той самой тенью, что отравляет каждый их поцелуй, тем ядом ревности, что разъедает любовь изнутри. Каин поднял голову. В разбитом витраже, изображавшем его собственное падение, он увидел свое отражение – искаженное болью, с глазами, в которых плясали черные огни уже слишком пугающего и страшного безумия. Он был не просто травмирован. Он был самой травмой, воплощенной в форме ангела. Но был ли ангел таковым или это лишь слова?  Великомученик. Я не заслуживаю любви? — Хорошо, — прошептал он в пустоту,— Хорошо. Если я не могу быть избранным..значит я стану тем, кого нельзя игнорировать. Тем, чье имя вы, ублюдки, будете шептать в животном страхе, чью боль будете чувствовать на своей ободранной коже каждую секунду своей никчемной короткой жизни. Он встал. И в тишине рухнувшего святилища его смех прозвучал страшнее любого крика. Это был смех раба, который, наконец, понял, что свобода – это не побег из клетки. Это желание обратить в пепел все, что находится за ее пределами. И он знал, с кого начнется этот пожар. Ты моя, Лэйн.  Поэтому я погублю тебя также, как сделала это ты. Больше Каин не улыбался. Больше Каин не дышал. Он остался лишь сосудом, выполняющим приказы свыше. Робот в оболочке невероятной и неземной красоты. Падший ангел окончательно закрыл все свои чувства, долю эмпатии и тепло на замок, вырвав из себя ноющее и рыдающее сердце, чтобы наблюдать с каким остервенением сжирают его зараженные.