Когда пески вспомнят дождь или в объятиях раскалённого неба

Пустыня. Бескрайняя, занимающая всё. Однажды ей надоело быть лишь частью планеты, и она решила, что хочет властвовать над всем и вся, выставляя свои правила и законы, вынуждая не жить и выживать, с безразличием наблюдая за тем, как она заставляет всех задыхаться. И голодать… Убившая ту, что когда-то была не за и не против нас и ставшая той, кто теперь желает стереть нас со своего лица, как мы стираем пот со своих лиц. Кажется, что земля, изнемогая от боли, причиной которой были мы сами, теперь ополчилась против нас, желая отомстить за все те страдания, которые мы причинили ей. Ветер. Сухой и бесчувственный, когда-то почти не соприкасавшийся с нынешней госпожой земли, стал теперь её крепким союзником, с удовольствием выполняя указания пустыни и убивая своими порывами всё живое. Безжалостный и дикий, он срывает кожу и кидается пылью и песком, вырывает всё то, что когда-то росло и цвело. Уничтожает тех, кто ещё по своей наивности не потерял надежду и пытается что-то творить и создавать. Злой волк, приходящий, когда вздумается и разрушающий всё на своём пути. Лишь иногда, в те сладостные минуты затишья, дразняще ласково он прикасается, будто извиняясь, будто, сожалея, будто прося прощения за причинённую боль, но вскоре со смехом толкает в спину и грудь, оставляя пощёчины, за слабость забыться от проблем. Солнце. Когда-то оно грело жителей земли, вызывало улыбку, когда заглядывала к нам в окна. К нему тянулись цветы. Оно питало теплом, было тем самым источником света, которым поклонялись в древней цивилизации. Но теперь это монстр. Проклятый тюремщик. Неотлучный надзиратель. Ненавистный стражник, который отлучается только ночью, со злорадством понимая, что без него людишки просто замёрзнут и перед рассветом мы будем умолять его вернуться. И тогда, снова выходя из-под горизонта, словно в наказание за то облегчение, которое мы испытывали при его уходе, оно сжигает до полусмерти своих заключённых. Кап, кап… Что это? Неужели дождь? Если бы... Нет. Пот и только! Дождь. Дождь ушёл и больше никогда не возвращался. Дождь решил, что больше не хочет появляться в гостях у человечества и ушёл. Навсегда. Может быть, он слышал, как кто-то бормотал когда-то «нет, только не дождь» и теперь с обидой вспоминал эти слова, отказывая нашим отчаянным мольбам появиться на небе в виде столь желанных туч и пролить свои милостивые струны воды, которое мы восприняли бы, как благословение. - Я охереваю! Я просто охереваю! Нам… – Чонгук, вырвавший Юнги из своих мыслей, которые брюнет записывал на такие драгоценные теперь листы бумаги, притихает и, закрыв за собой дверь, облокачивается бедром об край стола, вставая рядом. Он весь в пыли, но отряхаться от неё не спешит, – Всё пишешь? В комнате Юнги царят полумрак и спёртый воздух из-за закрытых ставней окон, которые прикрыли тяжёлые шторы, цвет которых можно понять, только по тому маленькому кусочку света, попавшему на лиловую ткань. Это теперь неотъемлемая часть жизни. Но это лучше, чем глотать пыль. Да и в целом, в комнате бывшего писателя на удивление чисто, если учитывать всё то, что происходит. - Да. Как видишь, – Со вздохом проведя тыльной стороной ладони по листкам, Юнги пытается вынырнуть из сладостного омута вдохновения, поэтому ответ получается рассеянным, почти автоматическим. - Знаешь... Удивляюсь твоему усердию, – Чонгук без интереса, но с той толикой уважения, которому его всё же научил старший, перебирает взятые со стола бумаги, – Я бы на твоём месте бросил бы это гиблое дело. Всё равно некому будет читать, если ты закончишь. - Когда я закончу, – Юнги поправляет Чона, поднимая на него взгляд и снова возвращая его на строчки, – человечество вернётся к тому, как мы жили, но учтя ошибки и опершись на наш горький опыт. Последний слова он говорит на выдохе, окончательно возвращаясь к реальности, и бережно откладывает в выдвижной ящик стола сложенные в стопочку слегка потрепанные листы. - И тогда моё… сочинение, – он делает паузу, сомневаясь в верности того, как он назвал свои труды, – будет напоминанием, чтобы мы не вернулись к тому, с чем сейчас имеем дело. - Очень благородно, – Чонгук отводит взгляд в сторону. Он никогда не понимал желание Юнги послужить, как говориться «на благо обществу». Жить здесь и сейчас, и неважно в какие, хорошие или плохие времена. Это Чонгук понимал, – Но, по-моему, ты просто пытаешься убежать от реальности. - Если честно, и это тоже, – Юнги никогда и не пытался скрыть тот факт, что писательство отвлекает его от того, что твориться в мире; вернее, от бездействия, которое витало в воздухе; от полной незаинтересованности будущим, и пренебрежением к прошлому; от жестокости, скудоумия мира. Нынешнего мира. Молчание. Затем Юнги, повернувшись к Чону, который хмурясь, сдирает зубами высохшую кожу с нижней губы, (буравит) дырявит взглядом пол и вообще выглядит на редкость напряжённым, спрашивает в обычной манере. - Что произошло, могу узнать? Чон отрывает, наконец, взгляд от пола и, продолжая хмурить пыльные брови, пытается выложить информацию конкретно, исключая такой желанный сейчас мат. - Нам в отряд поставили девчонку. Это более чем достаточно, чтобы объяснить сдерживаемою Гуком злость. Его бросила девушка. Когда-то. И теперь, ещё совсем юный парень, по мнению повидавшего мир Юнги, обозлён на весь женский род. - На место Джексона? - Да. Джексон был следопытом и тем, кто казалось, знал этот мир ещё до того, как его создал Господь Бог. Все звали его Джексон, но у него было настоящее имя. Татонга. Погибнув при обвале обрыва, он унёс с собой под землю своё индейское перо и те знания, которые хранил в себе. Без него, план по спасению планеты был почти что обречён на провал, и надежда была лишь на нового следопыта, которым, ко всеобщему удивлению, стала девушка. - Херня полная, – парень бросает на стол папку, и скрещивает руки на накаченной груди. Мин стряхивает с файла вездесущую пыль и начинает читать: «Эшли Николетт Франджипани. Двадцать семь лет. Рост 163 см. Родилась в резервации Каманчей в 2024 году. В возрасте семи лет была перехвачена племенем Соу (дакота). В 19 лет переехала жить в Нью-Джерси, где поступила в армию под руководством полковника Ли Хейсона, но вскоре была переправлена во Францию, где пять лет служила в наёмной армии «Катанги». После увольнения, по причине проблем со здоровьем, в двадцать лет переехала в Пусан и вскоре стала служить в спецотделении Сеульского отдела переговоров. Владеет английским, французским, корейским, японским, немецким, итальянским и испанским языками. Знает диалекты индейских племён Соу (дакота) и Каманчей, африканских племён Бушменов и ***. Родственные связи не известны. Личная жизнь не известна. Жизнь после вспышки не известна». - Мало того, что девчонка, так ещё и малолетка! – раздражённый до крайности голос Чона обрывает воцарившуюся тишину. - Малолетка? - Ей от силы двадцатник можно дать. И то, с натяжкой, – получив от Юнги неодобрительный взгляд, поправляется, – Ну, хорошо. Пусть ей двадцать семь. Какая разница?! Для того чтобы быть следопытом, оно всё равно ещё зелёная. - С эти не поспоришь, – Юнги тоже сомневается в том, что в двадцать семь можно стать по-настоящему хорошим следопытом, подходящим для задачи, поставленной их отрядом. Но он искреннее восхищён жизненным и военным опытом девчушки. Было бы глупо упустить такой ценный кадр, тем более сейчас, когда так нужны люди с подобными навыками. Поэтому он продолжает говорить, но в нейтральном тоне, – Однако досье у неё богатое. Во всяком случае, её владение языками очень нам поможет. В случае чего, сделаем её переводчиком. - Да мне… – Чонгук хочет сказать ещё что-то, но рация трещит, прерывая его слова. - Намджун вызывает Чонгука. Срочно. Парень резко сжимает кулак, глядя куда-то в сторону. И без каких-либо послесловий, как и без предисловий до этого, покидает комнату своего товарища. Слова застревают у Чонгука где-то в горле.