Отражение, что улетело прочь

Цветущая ветвь, что раскачивалась порывами ветра, никак не касалась стекла. Она просто была, наблюдаемая сквозь прозрачную ширму, преломляющую свет. Вся эта сцена – воплощение безмятежности, своеобразного уюта, момента единения всего со всем. Возможно, так выглядела гармония. Всё, что отделяло её от мира – стекло. Или же цветущую ветвь оно отделяло от всего остального. Но стекло разбилось с треском, как падает занавес с тяжёлым отзвуком, и на сцене появился огонь. Он не был ни тёплым, ни безопасным, ни дарящим умиротворение. И после огня не было ничего, кроме маленького выжженного мира, обнажённого и уничтоженного. Но цветущая ветвь на сцене, конечно, осталась – она не могла уйти. Просто теперь она была лишь золой и пеплом. Обесцвеченной трухой себя прошлой, брошенной на ветер, который так и не подул на ожог. То, что он не смотрел на вещи прямо, вовсе не означало, что они ему не нравились. Под определённым углом в них проявлялись новые качества от причудливой игры света до трудноразличимых в упор эмоций. Со стороны наблюдать за этим – одно удовольствие. Он просто хотел, чтобы и другие могли разделить эту искреннюю радость созерцания. Смотреть, как восторженно блестят чужие глаза, слышать смех, чувствовать улыбки – разве это не прекрасно? Но благими намерениями вымощена дорога в ад, как осколками усыпана дорога в историю. И зеркало хрустит, покрываясь паутинкой трещин. Медленно, будто нехотя, осколки приходят в движение, стеклянным дождём осыпаясь на пол. В них до сих пор видны записки, таблетки и радужные отражения того, чего нет и никогда не было. Сверху ложатся капли, как на лабораторное стекло. Все слёзы, что были в зеркале, пока оно оставалось целым, проливаются по нему теперь. Разбиваются снова и снова, разлетаясь лепестками давно погибших цветов. В этом зеркале отражалось всё и ничего одновременно. Осколки его всё равно что крылья, на которых невозможно взлететь – прибитые гравитацией к полу, они опасно блестят, взывая примериться к ним и разбиться следом. В одном из осколков мелькает беспечная улыбка, не оставляя после себя ничего, кроме пустоты в сердце. Рука тянется коснуться, и с другой стороны находит подушечку пальца, тепло которой никогда не удастся ощутить. Иллюзия прикосновения к себе, к своей душе, к идеалу. Нечто нереальное и недостижимое. То, чего больше нет и никогда не должно было быть. Мир в осколках угасает, успокоенный и согретый теплом рук, что так стремились коснуться того, что им недоступно. Может, у него больше не было зеркала, но то, что он видел в нём, продолжало существовать. Просто настала его очередь быть разбитым. Во взгляде И Сана долгое время не отражается ничего. Или, может, отражается «ничего» - не будь он так молчалив и сосредоточен на внутреннем, то заметил бы взгляд, обращённый к нему, и дал бы робкие пояснения. Но у Данте не было глаз в привычном понимании этого слова, а у И Сана не было желания говорить о своих мыслях, наполненных отражениями прошлого. Что-то из мелькавших в нём кадров сделало его тихим и осторожным. И если красота была в глазах смотрящего, то безразличие – в глазах того, кто уже не видел никакой красоты. Все эти воспоминания отражают бывших товарищей будто кривое зеркало, но только теперь И Сан задумывается о том, что увиденное им в глубинах воспоминаний, извлечённое наружу и небрежно сшитое неумелой актёрской игрой, похоже на реальность куда сильнее, чем ему бы этого хотелось. Тогда, проживая события впервые, он ещё не знал, чем кончается эта пьеса, а теперь со смирением ожидал её конца. Заложник прошлого и белой комнаты, он давно на свободе, но с ним нет этого ощущения полёта поступков и мысли. Зачем нужно небо, если у тебя нет крыльев, и зачем переписывать сценарий, если концовка пьесы ни на что не влияет теперь? Его прошлое, такое многогранное и некогда яркое, больше не сияет, растеряв краски и покрывшись слоем налёта и пыли. Рука было поднимается, чтобы предпринять робкую попытку хоть на мгновение сделать всё таким, каким оно могло бы быть на самом деле, и тут же повисает безвольной плетью. Все эти люди, изображающие других людей, одетые в воспоминания вместо театральных костюмов, в реальности напоминают лишь об одном – прошлое, пройдя свой собственный тернистый путь под звёздным небом, желает ему только смерти. Ветвь, раскачиваясь в руке, никак не касалась стекла, потому что оно не играло роли в этой пьесе и на сцене не появилось. Здесь были тревога и разлад, воплощающие в себе бесконечность событий. Возможно, так выглядел хаос. Ветвь ничто не отделяло от мира, и на ней не было никаких цветов. Но вот она распускается алым, оказавшись внезапно в груди. Появившийся на сцене И Сан – цветок, что падает с тяжёлым отзвуком. Эта ветвь не даст плодов и жизни, только впитает кровь, и цветок на ней не распустится никогда, а лишь испуганно захлопнет лепестки, закрываясь от всего мира. Но всё вокруг останется – безучастное и первозданное. И цветущая ветвь покидает сцену, потому что не может остаться. Оставив дыру в самом сердце, она же её заполняет, и никому не может стать от этого легче. Тишина не может упасть как занавес, израненная истошным звуком часов. Своему отражению можно заглянуть лишь в лицо, ведь, как ни старайся, оно всегда ловко скрывает спину, будто опасаясь вонзённого между лопаток ножа. Того, что взрежет одежду и кожу, а потом, войдя во вкус, отсечёт долой крылья, и больше никогда не удастся на них взлететь. Сан И осторожен, отделённый от другого себя стеклянной ширмой, иным прошлым и совершенно непохожей реальностью, не суженной до размеров белой комнаты, за стенами которой исчезает всё. Сан И свободен, окрылён и живёт свою жизнь, иногда появляясь в отражении. И Сану хочется коснуться его, хочется разбить защитное стекло и уцепиться за эти великолепные крылья, чтобы хоть косвенно ощутить радость полёта, но он просто смотрит чуть со стороны, и отражение никогда не открывает ему свою спину. И Сан не уверен, готов ли он сам повернуться к нему спиной, и что могло бы означать это действие в его исполнении. Жест ли это доверия, когда ему нечего больше терять, или жест безразличия к тому единственному, что у него ещё осталось? И Сан не делает ничего, безучастно наблюдая не столько за отражением в зеркале, сколько за собственной жизнью, что разбитым стеклом впивалась в пальцы в ответ на попытки за неё ухватиться. И Сан расслабил руки, позволяя им опуститься безвольными плетьми, и стало чуть легче, хоть осколки никуда и не делись, продолжающие напоминать о том, как больно ранят попытки прикоснуться к идеалу, когда он не существует. Но это Сан И говорит, что невозможно увидеть не спину, а собственный затылок, пожимая плечами, будто читая спутанные мысли. Он же говорит о таблетках и том, что в бесконечном множестве реальностей выходов всего два – на своих ногах или ногами вперёд. В его взгляде мелькают жалость и разочарование, и от этого сердце болезненно сжимается в груди. И почему из всего случившегося столь болезненна не мысль об огне, уничтожающем всё, не о потерянных близких людях и архитектурном проекте собственной тюрьмы, а о том, что в глазах идеала мерцают вместо звёзд скорбь и усталость? И Сан вдруг узнаёт этот взгляд, и ему становится дурно. Он видел его в самом обычном, давно треснутом зеркале, и этот взгляд означал лишь одно – разочарование в самом себе. От него хочется отвернуться, его хочется забыть, но за закрытыми веками снова и снова всплывает это выражение глаз, отражающих в себе то, что творится на душе. И Сан старается отводить взгляд, который всё чётче ловит несовершенства этого мира. Однажды он замечает, что дверь, отделяющая свободу от несвободы, никогда не была закрыта. И пускай не на всяких крыльях можно взлететь, пускай прекрасное отражение смотрит в его чуть сгорбленную под тяжестью безрадостной реальности спину, И Сан выбирает уйти. Грешники говорят чужими словами, пропуская их будто через мясорубку собственного восприятия. Как легко окунуться в эмоции и как сложно различить стоящие за ними чувства. Только Данте не говорит ничего, искоса наблюдая за происходящим. Сложно сказать, на что он смотрит и каким он это видит, но И Сан просто чувствует – менеджер хочет ему помочь не только исполнить контракт, но и избавиться от дыры в сердце. Не той, которую можно убрать перемоткой часов, но той, которую не заполнить и сотней золотых ветвей, потому что они для этого не предназначены. Сан И, возможно, сказал бы, как справиться с этим лучше, но И Сан впервые не хочет его советов. В одной и той же пьесе не будет другого финала, если не вносить правки в сценарий. Время идёт, меняя людей и события, оставляя тени прошлого и пепел былого. Донбек, Донран и даже Губо из далёких воспоминаний… Они на самом деле опустошены, и всё это время не знали, что делать с этой внутренней пустотой. Проекты, взрывы, признание – цветущие ветви, не предназначенные для наполнения. Каждый из них хотел к чему-то прийти, куда-то сбежать и однажды просто вернуться. Печально, что пришлось столько раз пройти через искусно выстроенный лабиринт воспоминаний и лжи, чтобы осознать это, но И Сан хочет научиться грустить с улыбкой, не ранясь об осколки былого. И пускай он видит крылья только у своего отражения, без зеркала он не способен осмотреть всю свою спину. Однажды И Сан спросит Данте, что тот видит, когда наберётся смелости, но пока он продолжит идти. Прошлое будет с ним грузом осколков, повторяющимися воспоминаниями о том, что хочется и в то же время страшно забыть, но он больше не остановится перед дверью, которую можно открыть. Не важно, что за ней – переменчивая реальность или статичный фрагмент из прошлого, И Сан останется сам собой. У него есть новые товарищи, на которых можно положиться, и менеджер, готовый помочь в этом нелёгком пути. Оглядываясь назад, через плечо, И Сан вспоминает те искры восторга из прошлого, и они больше не обжигают своей несбыточностью. Возможно, он вернётся к ним снова после очень долгого пути. Подумав об этом, И Сан бросает взгляд на зеркало, и не другой он, а самое обычное отражение робко улыбается в ответ.