Календарь подошел к концу

      Ноги несли Чжаня по заученному до дыр маршруту. Мимо шлагбаума, у которого ему приветственно кивнул уже знакомый седой охранник. По территории, исполосованной протоптанными на аккуратно подстриженном газоне тропиками. И по лестнице, ведущей в огромное белое здание, вдоль которой были высажены клумбы. Четвёртый этаж, от лифта прямо по коридору, шестая дверь справа.       Чжэнси обхватил металлическую дверную ручку и замер, набираясь сил, чтобы повернуть её. Глубоко вдохнул, выдохнул, и всё же вошёл в палату. В нос тут же ударил резкий, стерильный и лекарственный запах, который Чжань уже успел возненавидеть.       На кровати в углу, возвышаясь над всем этим белым безмолвием, бледным пятном лежал, укрытый до подбородка одеялом, Цзянь И. Его голова, лишённая привычных светлых прядей, казалась хрупкой как скорлупа, делая черты лица острыми, как у птицы. Единственное напоминание о длинных соломенных волосах, что осталось, — это редкий, полупрозрачный пушок.       Цзянь смотрел в окно, где хмурое декабрьское небо было такого же грязно-белого цвета, как и стены. Услышав шаги, он повернул голову, и уголки его губ медленно, с видимым усилием, потянулись вверх, складываясь в улыбку. Слишком старательную. Слишком широкую, чтобы быть правдой.       — Чжэнси, — его голос проскрипел, словно ржавая дверная петля. — Ты пришёл.       — А то. Говорил, тут без меня скучно, — отозвался Чжань, подходя ближе. Он поставил на тумбочку пакет с мандаринами. Ярко-оранжевые цитрусы контрастно выделялись на общем фоне бесцветной комнаты. — Как ты?       — Всё так же, — Цзянь И пожал узкими плечами, но это движение выглядело так неестественно, будто он боялся, что кости треснут. Его взгляд скользнул по пакету. — Спасибо. Обязательно съем, когда станет лучше.       Оба знали, что это неправда. Это была одна из тех дежурных фраз, которые они бросали друг другу при встрече, чтобы заполнить безнадёжную пустоту, что висела в больничной палате.       Чжань опустился на стул рядом. Скупой взгляд прошёлся по комнате и зацепился за календарь, висящий на голой стене прямо над кроватью. Тот самый, с глупыми щенками, который он притащил ещё в прошлом январе. Сегодня было тридцать первое декабря. Перелистывать было нечего.       — Календарь подошёл к концу, — заметил Чжань, и озвучил просто, чтобы сказать хоть что-то, лишь бы не так явно ощущать стоявший в горле ком.       Цзянь И медленно перевёл взгляд на стену, и его натянутая улыбка на мгновение дрогнула, обнажив печальную усталость. Стадии отрицания и торга были давно позади. Он, никому не сказав, принял свою реальность ещё месяц назад. И теперь, его единственной борьбой была борьба с болью того, кого он оставлял.       — Да, — тихо согласился он, и посмотрел прямо на Чжаня. В измученных потускневших глазах до сих пор плескалась такая необъятная нежность, что у Чжэнси свело живот. — Новый не покупай.       Повисшая тишина впитала эти слова, как грубая губка.       Декабрьский листик заканчивался, и больной знал, что не доживёт до момента, когда кто-то перелистнёт на январь. А Чжань — не дурак, и понимал, что эта фраза означала: «Не трать деньги — я всё равно его не увижу», «Не вешай на стену этот ежедневный упрёк о моём отсутствии», «Не начинай отсчёт времени, в котором меня нет. Пожалуйста, не делай этого с собой». Эта была всего лишь неумелая и отчаянная попытка Цзяня оградить его, поставить щит между Чжанем и надвигающимся вакуумом. И осознав это, Чжэнси почувствовал, как всё внутри сжимается в холодный тугой узел. Он всё понимал. Но сердце отказывалось отпускать. Смирение с таким исходом казалось ему просто предательством — предательством их общего прошлого, дружбы, и общих планов и мечт о будущем.       — Дурак, — выдохнул он, заставляя свои губы растянуться в кривую ухмылку. — Конечно, куплю. С новыми щенками. Ещё глупее.       — Эх, а мне эти нравились, — мутный взгляд снова ушёл в окно, теряясь в прошлом. — Помнишь, у нас во дворе был тот серый пёс? Мы его вместе кормили.       — А он тебя ещё за палец цапнул, — Чжань невольно улыбнулся, чувствуя, как на мгновение внутри становится теплее. — А я потом неделю за тобой с зелёнкой бегал.       — Потому что ты всегда за мной бегал, — Цзянь И закрыл глаза, и на исхудавшем лице снова появилась лёгкая, почти счастливая улыбка, на этот раз искренняя. — С детского сада. Всегда догонял.       «Чтобы оберегать», — подумал Чжань, но не сказал вслух. Ведь он не смог уберечь от всего. Прямо сейчас, даже находясь рядом, он не мог защитить Цзяня от болезни. И собственное бессилие теперь грызло его изнутри ежедневно, без выходных и праздников.       Они замолкли. Тишина вновь сгустилась, заполнив комнату всем невысказанным. Воспоминаниями о дворе, о школе, о тысяче мелочей, которыми были сплетены их жизни. Они были друг для друга всем — лучшими друзьями, почти братьями и самыми близкими людьми. И чем-то ещё, чему так и не осмелились дать имя, боясь разрушить хрупкую гармонию их мира.       Цзянь И медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом, протянул руку к пакету. Когда-то ловкие и музыкальные пальцы с трудом смогли ухватить ароматный фрукт. Он попытался поддеть ногтем шкурку, но та не поддалась.       Чжэнси, не говоря ни слова, выхватил мандарин из ослабевших рук. Чужая кожа в прикосновении оказалась слишком сухой и холодной. Чжань быстро, почти грубо — потому что иначе задохнётся от жалости, очистил мандарин, разломал на дольки и протянул обратно.       — Спасибо, — прошептал Цзянь, беря одну. Он положил её в рот и медленно прожевал. — Вкусный.       Чжань смотрел, как он ест, и чувствовал, как та самая холодная, твёрдая глыба внутри него начинает давить на горло, мешая дышать. Он видел, как другу тяжело даётся даже это простое действие. Видел, как напрягается его горло при каждом глотке, и как тени под его глазами кажутся сегодня темнее, чем вчера. Видел, как тот пытается дышать ровно, чтобы не выдать боли.       Это был самый страшный и лживый молчаливый сговор, в котором Чжэнси по своей воле довелось участвовать. Цзянь И делал вид, что принял всё это, чтобы не ранить Чжаня своими страданиями. А Чжань делал вид, что верит в это спокойствие, чтобы не отягощать Цзяня своим неподдельным животным ужасом перед предстоящей разлукой.       Они оба играли в свои роли, чтобы подарить друг другу последнюю иллюзию чего-то менее безнадёжного, чем являлась их нынешняя реальность. Два человека, которые делают вид, что верят в чудо, которого не случится. И в это притворство они вкладывали всех себя.       Цзянь И доел мандарин и снова откинулся на подушку, его веки тяжело сомкнулись.       — Устал? — тихо спросил Чжэнси.       — Немного, — кивнул Цзянь, не открывая глаз. — Посидишь со мной?       — Конечно. — Он придвинулся ближе, чтобы его локоть касался края кровати.       Чжань смотрел на бледное, исхудавшее лицо, на знакомые черты, искажённые болезнью, но которые та не смогла стереть до конца, и они всё ещё оставались такими родными. Смотрел на календарь с истекающим сроком.       Он сидел, безмолвно держа оборону против неизбежного, зная, что эта битва заранее проиграна. Но отпустить чужую руку не мог. А тот, в полудрёме, уже пытался разжать его пальцы, чтобы тому, кто останется, не было так невыносимо больно.       Цзянь И знает, что календарь на стене ему больше не понадобится.       Чжэнси знает, что теряет его.       Они оба знают, что некоторые вещи останутся несказанными.       Всем нужно было смириться и отпустить. И они молча делали вид, что смогли это сделать. Но как же это возможно, когда так любили?       За окном медленно гасли зимние сумерки. В палате стало слишком тихо.