Ошеломление

До жути неприятно, ломит, крошит. Все это про шаги. К Интрудеру. Очередной «акт удовлетворения», перед которым просыпается животное желание у обоих. В какие то разы не понятно у кого из них инстинкты. Гость лежит на кровати, ногами опускаясь на пол. Репортёр смотрит на это, картину где монстр снова подчиняется странным выдумкам этого сумасшедшего. Глаза пробегаются по белой коже, холодной даже с виду, с выступающими фиолетовыми, синими венами. Абсурд в который раз. Он все ещё в своих черных штанах, приглянувшись, заметны капли крови. -Не нужно стесняться. Ты знаешь, что будет в итоге. Голос холодный, колючий и противный. Но Репортёр не отвечает. Он же обнаженный полностью. Из-за этого краснеет прямо сейчас? Под оправой очков появляется жаркий румянец, красный и здоровый. Мужчина не смотрит на Интрудера. «Не стесняйся.» По радио на кухне играет какая то медленная попса, на английском. Добавляет своим шепотом атмосферу. Нужно расслабиться, отвлечься на нее и обратиться к ритму мелодии, но репортёр делает последний шаг. Его колени врезаются в мягкий матрас, простынь в полоску. Ладони залила ледяная испарина, стоило лишь прикоснуться к тем похабным мыслям о сексе. С этим чудищем во всем своем воплощении. Но Виктор продолжает двигаться, робко усаживаясь под бок гостя. А эти черные глаза до чёртиков будоражат, заглядываются и выискивают любую каплю уязвимости. Репортёр ей переполнен. Едва поднимая руку с мягкой простыни, как ее заключают в твердой хватке. Холод, как иней покрывает всю руку вслед за пальцами Бледного. Он парализовал все тело, напоминая, что любое движение — лишь иллюзия контроля. —Ты дрожишь, «хочешь.» Пульс бьется, словно у загнанной в угол птички. Почему же? —Это грязно… Стыдно. —Сты-ыдно… — Бледный тянет слово, будто вкушает каждый звук. — Ещё одно человеческое ограничение свободы в своих низких желаниях. Вы хотите, но запрещаете сами себе. Желание есть желание, действие есть действие. Бледный продолжил «пытку» слащаво-ледяную. Его костлявые пальцы прошлись по всей руки репортёра, оставляя обжигающие красные следы от ногтей, а потом легли на подбородок своего хозяина. Жест, наполненный для человечка страстью, пошлостью, для гостя ничем. —Ты хочешь этого. Я вижу это в твоём напряжении, страхе. Он для меня, как пища для вас. Любимое блюдо. От него ты получаешь «гастрономический оргазм». Так ведь вы это называете? — И он продолжал. — Исполни то, чего боишься. Хватка на руке репортёра ослабла. Так же как и грань в «дозволенности» происходящего. Чего бояться тому, у кого уже был секс с гостем. Животный, страстный, какой как раз хотел сам мужчина. Это скрывается за его уголками сознания. Каждый из разов начинался похожим образом. И сейчас, Репортёр встаёт с кровати, оглядывает Бледного с головы до ног. Они нелепо свисают с постели, ведь гость такой большой… Высокий, вытянутый с ненормально торчащими косточками. То как же это нравится человеку является не нормальным. Репортёр поправил очки, нахмурившись. Он, резко перекинув ногу, уселся на широкую грудь гостя. Вздымавшуюся даже под весом здоровой тушки, что на грани продолжать дальше и слезть одновременно. Но его бедра прижаты к холодной, мертвой коже гостя его ладонями. Громадными, что могут обвить ногу кольцом из большого и среднего пальца. —Дальше. Покажи, чего ты хочешь. И он не стал сдерживаться. Ведомый слепой, человеческой страстью и нечеловеческим голосом Виктор сдается, напрягается всем телом. Поддавшись назад, мужчина оказался на нем. Первое прикосновение языка обжигало, как удар жидкого азот — колючий холод. Он холоден весь. На контрасте горячая человеческая плоть готова закипеть, когда до нее докосается язык. Влажный, болезненно касающийся слишком легко и аккуратно до ягодиц, словно настоящая инквизиция. До чего длинный, казалось одно движение обволакивало всю поверхность кожи. Оно проходило от промежности до копчика, заставляя мучительно привыкать к новым ощущениям. Репортёр дрожал как осенний лист на ветру, так же от холода и стыда. Ещё одно движение языка, более давящее, слишком приятное. Мужчина размыто смотрит на голое тело гостя: оно не двигается вовсе. Интрудер как высеченный кусок мрамора — несгибаемый, никогда не содрогающийся. На щеках мужчины горел румянец, так болезненно, как вздохи с грязными стонами царапали стенки горла изнутри, что так пыталось скрыть их. Он цепляется за грудь монстра, сильно впивается пальцами в нее, но следы не остаются. Язык меняет тактику — теперь темп менее щадящий, на грани животного, бешеного. Каждый толчок набирает предел амплитуды. Влажная кожа напрягается под ним, мышцы двигаются навстречу мускулу. Монстр чувствует всё, что и Виктор. Маленький вздох, любой перебой в его пульсе, он подстраивается, вылизывает каждую складку, как верная и послушная игрушка, не обращает внимание на пальцы мужчины, что терзают его грудь все сильнее и сильнее. Он питается его эмоциями, чувствами, как от каждого движения мужчина кривится сильнее. Людская природа слишком красива. Слюни, влажное чавканье это все смешивалось с хныканьем верхнего. Темп не сбавлялся, добавлял и добавлял давление на мускулы лица гостя. Мыслей не осталось, лишь слепая, требующая жажда. Он сдался чувствам полностью, позволив желанию затопить сознание, выгибался, когда язык касался члена, затем грубо возвращался к входу. И так каждый раз. Всё сильнее, бедра на грани судороги вместе с холодными пальцами на них, рот иссох от громких стонов, что горло держать уже не могло, а пот покрыл спину мужчины полностью. Он близок к оргазму, впиваясь ногтями с белесую кожу. Так стыдно кончить от простых, но бешеных движений монстра, что… Но в моменте гость остановился. —Ч-что? — Голос мужчины хриплый, рот глотал воздух. Гость ничего не ответил. Его руки приподнимают бедра мужчины. Спиной Виктор чувствует — он рассматривает его, насколько ягодицы остались влажными, как сильно выгнулась его спина. Хотелось скрыться, даже слезть, лишь бы не чувствовать этот, по человеческим меркам, похабный взгляд. Но для Интрудера это было изучение, лишь удостоверение своей «работы». Его пальцы прошлись по всей поверхности человеческих бедер и спустились под них, подпирая. —То, чего ты хочешь. Контроля над тобой. Ты такой из-за меня. Расслабься. Руки монстра отпускают бедра, этот внезапный уход опоры предательски заставляет тело напрячься лишь бы не упасть. Из горла вырывается ещё один вздох, хриплый и громкий, как только мужчина чувствует — язык скользить по липкой от слюны и пота коже внутрь. Он погружался глубже, методично, содрогаясь вместе с телом Виктора. Глаза закрываются в блаженстве, странном, даже животном, когда чувствуется первый толчок, второй и последующие. Быстрые и четкие. Мускул не давал время на передышку, выжимая из легких весь воздух короткими, прерывистыми вздохами. Бедра сами собой сдавливали лицо гостя сильнее, искренне хотелось извиниться за это, но человеку некуда себя деть. Руки снова беспомощно и яростно впились в костлявую грудь, то спускались ниже по торсу, или на ноги человека, ощущая на контрасте с твердой плотью теплую кожу. —Подожди! — Это больше похоже на невнятное бормотание. А его гость не слушал. Даже не имел желания принимать эти людские всхлипы грязного наслаждения на свой счёт. Он продолжал толчки, что сопровождались тем же чавканьем слюны и кожи, смешавшихся в непристойный хор. Движения размашистые, язык почти выходил из мужчины, то углублялся до невозможно-изнуряющего, заполняя собой всё изнутри. Давил на простату — грубо, без предупреждения, но с пугающей чёткостью, заставляя стонать мужчину громче, дрожать сильнее и цепляться за гостя болезненнее, будто он был единственной скалой в бушующем море собственного разложения. Интрудер наслаждался всем, что испытывал его человек. Он на пределе оргазма, и это зрелище было для него ценнее любой физиологической разрядки. Гость готов кончить сам, без какой либо стимуляции, акт что идёт против природы. Быть человечным не про него. —Не останавливайся!..— Полностью сдавшись, стонет мужчина. Гость не собирался, он вжался в упругие бедра сильнее, тиская кожу между пальцами. Они уже не могли пошевелиться совсем. Каждый орган внутри сжимался до максимума, вместе с жаром что покрывал их полностью. Мужчина выгибается в спине волной. Ещё одно судорога. Последний толчок. И он кончает, с громким стоном, вжимаясь в кости гостя слишком сильно. Его жар смешивается со льдом в мерзкой и грязной массе. Сознание, затуманенное животным экстазом, медленно возвращалось, принося с собой тяжёлый, груз стыда от минувшего. Он рухнул на грудь Интрудера, слушая, как его собственное сердце колотится в унисон с абсолютной тишиной комнаты. Заглохло и радио. Гость не двигался, не отпустил ноги из хватки, лишь смотрел в потолок, почти сам обдумывая что произошло сейчас же. Язык, что отпустил пространство, внутри оставил пустоту. —Интересно… Эта вспышка стоила того, Виктор? — Его руки аккуратно стянули человека на простынь, ползая по оголенному торсу беспристрастно, как по своей собственности.—Надеюсь, твое тело мне не врёт. Бессвязный бред, больше похожий на шипение перегретых проводов, отзывался лишь звоном в ушах, успокаивал мужчину. Через тяжелые веки налитые нечеловеческой усталостью, чувствовалось легкое ледяное прикосновение к руке.