eyes wide open

      Это было про отключить голову и достать биту с гвоздями. Про страсть, сорванную одежду еще на подходе к подъезду, эмоциональные качели, недопонимание, умалчивание и ложь во благо.       Знает этот адрес, ведь он ее с кино проводил.       Быть приторно-сладкой и поддакивающей — это не про нее. Это — про красный свет светофора и гвозди, запитые молоком.       После победы над Шраудом, в общем, Роберт точно не знал, в чем теперь истинный смысл всего его существования: главную пчелу в матке уничтожил, Кольцо медленно растекается, как мед по асфальту. Меха была в строю, так что, делил обязанности диспетчера с супергеройством. В этом не было трудностей.       У него сейчас в жизни мало трудностей. Если не считать тот факт, что трудность называется тяжестью.       Тяжесть массивная, мягкая, округлая.       Сжимает тяжесть, мнет, растирает, вкушает каждое движение, каждый вздох, каждую микромимику и стон на травмированное ухо. Кусочка уха нет, наверное, скоро не станет и слуха, но, впрочем, по его лицу не скажешь, что как-то особо против выступает. Особенно под тяжестью. Боже, да ты выглядишь так, словно тебе нужна вода и перекур. Похуй, боже, сейчас не об этом.       Кортни пропускает в свою квартиру рвано, чуть не врезавшись головой об косяк. Страстный поцелуй спровоцирован еще в подъезде, обронив живой цветок на пол. Не уверена, что шумом не разбудила бабку слева, ведь старая сука так обожает подслушивать и подглядывать, но, кажется, даже на старую суку похуй: Роберт целует упоительно, до крышесносного желания застрелиться. Язык исследовал небо, ведя страстную войну с собственным. Смутно помнила, захлопнула ли дверь, и снова — похуй.       Вел ее, отступающую, к прихожей тумбе, где стояли несколько флаконов духов, пачка жвачки и ментовские наручники. Флаконы пошатнулись, звякнув, и снова — похуй. Его волновала только пьянящая тяжесть ее задницы, жар губ и то, как ее грудь прижималась к его груди, принимая его всего — с его войнами, шрамами и той черной дырой, что зияла внутри с тех пор, как миссия была выполнена. Кортни обвила его шею руками, хаотично заползая на затылок, сжимая каштановые волосы — Роберт в ответ простонал, все сильнее прижимаясь к ее губам.       Он ничего не разбирал.       Кортни была своей. С искрой, огнем, пожаром внутри: пламя яростно вцепилось в воротник его спортивной толстовки, не то чтобы сорвать, а чтобы притянуть еще ближе, еще глубже, да, именно так — и от этого внезапного рывка случайно стукнулись зубами и задели губы.       Она ничего не разбирала.       Роберт оторвался от ее плавящихся губ, раскрыв глаза — впервые за все тридцать секунд этой вечности. Кортни пьяно смотрела в ответ, и на ее раскрасневшихся, чуть припухших губах расцвела вызывающая ухмылка.       — У тебя на губе кровь.       Кончиком языка почувствовал солоноватый вкус. Ей бы стоило извиниться за свое поведение, но температура тела плавит все возможности на размышление. Ничего не хочется, кроме этого: провести шершавым языком по травмированной губе, смакуя чужую группу крови. Кончик языка задел щетину, и, боже, блять, ей было очень, очень хуево.       Роберт в моменте, когда он понял, что только случилось, рукой сжал задницу через джинсы.       — Их срочно нужно снять, не находишь?       Оказываются в спальне за долю секунды — пространство сжалось от одного желания. Фиолетовые шторы, плотные и немного выцветшие, пропускали тусклый свет уличного фонаря, заливая всю комнату в лиловый, болезненно-интимный полумрак. Он с трудом, почти падая, отшвырнул кроссовки, уже стоя посреди комнаты. В голове гудело, от мозгов осталось одно только название, когда Кортни, не давая ему опомниться, в тысячный раз впилась в губы влажным, жадным поцелуем. Одежда лихорадочно улетела на пол — Роберт рухнул на кровать в одних трусах, пару раз подпрыгнув на упругом матрасе.       Шрамированное тело вздымалось от дыхания, а Кортни быстро сняла с себя джинсы, оставаясь только в черных трусах. Ее взгляд и худое тело были залиты фиолетовым цветом, но это не мешало ему видеть вызов в глазах, который так выбешивал с самой первой встречи.       Ее взгляд скользнул по шрамам, украшавшим торс. Роберт машинально поправил выбившиеся пряди волос, но этот жест был тут же прерван — Кортни оказалась на нем верхом, тяжело и громко выдохнув от предвкушения.       Тут же подхватил за упругие бедра, помогая ей удобнее расположиться на себе, но Кортни не собиралась никуда спешить. Ее планом было другое: сначала осмотреть все шрамы. Потрогать их. Насладиться этой искаженной эстетикой, своим больным, личным удовольствием. Медленно, почти с благоговением, провела указательным пальцем по длинному, глубокому шраму на его плече, следя за каждой неровностью, каждым изгибом зажившей плоти.       — Красиво, — прошептала она, и в ее голосе звучала не жалость, а мрачное любопытство коллекционера. — Расскажешь, откуда?       — Позже. Сначала сними с себя все остальное.       Ухмылка тронула ее губы. Наклонилась к нему так близко, что ее дыхание смешалось с его.       — Прикажешь? — ее голос был сладким ядом.       Можно приказать, миленько попросить, упасть на колени, сложа ручки, умолять, словно в ее руках — его еда, но Роберт делает проще: рукой впивается в ее затылок, сжимая темные волосы так, что они торчат сквозь пальцы, как солома, — красноречивый жест, что даже в постели командует и действует. Силой притягивает к себе, стирая последние миллиметры между ними.       — Мне повторить?       Замечательно.       Наверное, она не доживет, пока в нее вставит. Заваливается на бок, снимает с себя трусы, кидая на кровать рядом. Роберт тут же грубыми руками скользит по стройному телу, чувствуя нежную кожу. Стерва касается своих грудей, играясь с сосками, сжимая и тиская их, и нагибается, чтобы грудь упала ему на живот.       — Доходчиво объяснил?       — Очень.       Не ответ — стон.       Соседка дома?       Похуй.       Его рука скользит по ее щеке, глаза пьяными омутами смотрят на него. Кортни делает проще: спускается ниже, рукой проводя по шрамированной груди, животу и паху, и падает коленями на пол, стягивая по пути боксеры.       Роберт знает, что сейчас будет, и не станет этому сопротивляться. Даже здесь, на чужой кровати, в чужой квартире, с Кортни, которая не гарантирует безопасность. Кортни ничего и никому не гарантирует — она только берет в рот и закрывает глаза.       Роберт сжал покрывало пальцами от влажных и теплых ощущений. Кортни кладет одну руку на бедро, второй рукой хватает член у основания и сосет. Страстно, с ясным знанием дела, вакуумом и изобилием слюны. Ведь, кажись, в ее случае, отсасывать так — явно, сука, не врожденный талант.       Сосет с характерными звуками, которые нельзя слушать детям. Давится, языком проводит, в глотку, да, еще глубже, почти по самые яйца, ведь она любит, когда можно замолчать и быть полезной. Пальчики в волосах давят, приказывают и требуют, а Роберт не может оторвать от нее взгляд. Губы обхватывают ствол, глаза прикрыты, рука на бедре впивается ногтями.       Рука в волосах, член во рту, слюни, слезы, сопли — Кортни берет в рот так, как сама хочет, как ей нравится и как только она любит. Она должна была и хочет отдать долг сполна, даже, наверное, чуть больше. Смазанные движения вызывают боль в подсознании и наслаждение в сознании, и Роберт, не стесняясь, направляет Кортни, слегка надавливая голову.       Потому что этот злоебучий рот должен знать свое место.       Бледно-красная помада остается на стволе размазанными пятнами. Кортни отстраняется, чтобы вздохнуть, и видит его наглое, раскрасневшееся лицо. И тогда она делает лучше, больнее, похабнее: проводит языком сбоку, смотрит ему прямо в глаза, в душу, под самые кости, сука, и задевает головку, но в рот не берет. Только дразнит. Демонстративно сплевывает на него.       Его передернуло.       Грудной стон, хват в волосах, размазанные губы и мораль — хватка стала еще тяжелее, костяшки пальцев побелели, Роберт направляет, умирает, перерождается и снова умирает: Кортни берет в рот только половину, и пятна помады показывают, где она в последний раз остановилась. Пузырчатые слюни текут на ноги, простынь, пол. Подбородок мерзко блестит в фиолетовом свете.       — Блять, — выдыхает он хрипло. — Блять.       И тогда она делает рывок: член оказывается в глотке, губы упираются в лобок. Душно, тесно, роскошно.       Блять.       Блять.       О, да. Да, ага.       Роберт шипит сквозь зубы, глаза закатываются. Вторая рука впивается в покрывало, грозя порвать. Рукой задерживает ее голову внизу, чувствуя судорожные спазмы ее глотки, этот обжигающий жар. Да, ага. Он хочет трахнуть ее, как животное. Сейчас. Немедленно.       Кортни делает еще несколько глубоких, отчаянных движений, до хрипа, странных влажных звуков, и громко, почти с рыком, отстраняется, падая задницей на пятки. Губная помада размазана по щекам, губы стали еще краснее от трения, слюни капают на обнаженную грудь. Роберт разжимает пальцы, отпускает ее волосы. Его тело переполнено эйфорией, дрожит, как в лихорадке.       Сидит на краю кровати, его взгляд темный, почти черный. Тяжело дышит, шрамированная грудь вздымается.       — Доволен?       — По моему лицу не видно? — выдохнул он.       — Риторический вопрос.       Кортни снова приподнимается, демонстрируя свое голое, красное, сука, манящее тело, которое требует издевательств и синяков, и лезет целоваться, но Роберт вместо пылкого поцелуя выставляет руку, которую она целует, и резко, не успевая дать ей понять, прижимает животом к матрасу. Умеет удивлять.       — Кому-то нравится целоваться после отлиза, но не нравится после минета, — не слова, а звуки, поворачивая лицо к нему. — Роберт… я хочу видеть тебя.       — Кажется, я тебя в принципе не спрашивал, что ты хочешь.       Кортни течет просто от того, как он с ней разговаривает, как его голос обтекает уши и заставляет мозг вытекать и с какой скоростью заставлять мокнуть. Он стоит на ногах у кровати, тащит тупое тело на себя, заставляя встать раком, чтобы ступни свисали с края.       — Бля-я-ять.       — Ты, видимо, уже не соображаешь.       — Я не могу… не вывожу, когда ты командуешь. Это так… резонирует с тобой в жизни… Выеби меня, умоляю, пожалуйста, прошу, проклинаю…       — У тебя есть смазка?       Кортни молча тянется к прикроватной тумбочке, доставая тюбик лубриканта без запаха.       Роберт проводит ладонью по лоно, углубляет пальцы — в ней чертовски влажно, она чертовски хочет и стонет, оглядываясь через плечо. И он входит в нее, делая первое, приторное, убивающее наотмашь движение.       Фантастика.       Кортни стонет, сжимая простынь. Глаза прикрылись, челка лезет в глаза. Движения оставляют только жалкое существование и громкие стоны. Лопатки складываются, в голове — вакуум, смерть, полная смерть всех процессов жизнедеятельности. Роберт берет грубо: мертвый хват и глубокие фрикции заставляют Кортни вздернуть подбородок и увидеть стену напротив, а резвые, глубокие движения, расходятся по комнате шлепками.       Ты не можешь просить. Ты получишь ровно то, что я захочу.       Границы боли и наслаждения стираются. Воздух электризуется. Кончики пальцев покалывают.       Роберт признает: ему нравится, что он видит. Нравится задница Кортни, ее изгибы тела, как переливаются в фиолетовом полумраке мышцы спины, как патлы торчат через пальцы. Ему нравится, с какой громкостью стерва стонет, потому что эти стоны будоражат его до закостенелой души. Губы не смыкаются, в ней хорошо, узко, душно, выносимо до рвоты. Роберт перестает двигаться — Кортни одной рукой впивается в собственную задницу ногтями, насаживаясь на член до самого упора, до самых блядских яиц.       Трахать Кортни, оказывается, отдельный сорт удовольствия.       Стерва пускает сопли и слюни, стоит Роберту показывать доминацию. Входит и выходит, по комнате резонируют взрослые звуки. Ее ноги расставлены шире его ног, и она задевает бедра ступнями. Она не уверена, что после этого не обзаведется новой зависимостью, впрочем, снова — похуй.       Даже если на кровати останется мокрый след.       Даже если глаза закатываются, а тело отказывается функционировать.       Даже когда Роберт трахает ритмично и охуенно, а Кортни в мелком перерыве, задыхаясь, прохрипела:       — Ох, блять… — и Роберт, наконец, разжал пальцы в ее волосах.       И двигается сама. Да, абсолютно самостоятельно, стоя раком в собственной спальне, позволяя Роберту в собственной спальне просто встать и наблюдать. Движения — резкие, амплитуда — рваная, похоть — стабильна, больное желание — растекается по молекулам воздуха. Бросила взгляд через плечо — он с пьяным, одобряющим взглядом смотрел в ответ, явно давая понять, что время не тратится зря.       Через пару секунд он меняет позу, удобно располагаясь у изголовья кровати, кинув Кортни на себя. Положил подушку под поясницу, помогает стерве скакать на нем, подхватив под задницу. Руки уперлись ему в шрамированную грудь для опоры, ритм превращается в губительный для сознания и оргазма. Роберт смотрит исподлобья и замечает, как она смотрит на него сверху, как хищный взгляд гуляет по каждому шраму, как заглядывает периодически в глаза, как рот не смыкается и страсть вытекает через все щели. Одной рукой прикоснулась к себе, а второй, от перенасыщения, впилась пальцами в его накачанное плечо, оставляя новые красные полосы на его испещренной истории теле.       Она выпрямляется, садится на него полностью одним резким движением, выбивая последний выдох.       — Я хочу еще, — грудь тяжело вздымалась, а в полумраке устройство под грудью пульсировало ровным красным светом, заливая его лицо зловещим отсветом.       — Мы еще не закончили, а ты уже хочешь еще? — голос прозвучал хрипло, но в уголках губ заплясали знакомые искорки.       — Да.       — Приму за комплимент.       — Закончим, — наклонилась ближе, и красный свет теперь освещал их обоих, — и начнем снова.       — Ненасытная, — он усмехнулся, но бедра уже ответили ей встречным движением.       — А ты, типа, сыт дохуя?       — Нет.       Роберт снова властно тянет ее к себе, но уже не за волосы, а за шею, и смачно целует с языком. Кортни — ебаная вялая лужа в его руках, что согласна на любые формы издевательств. Амплитуда взъебывает настоящее женское нутро — стонать и кричать, и Роберт, понимая, что вот-вот кончит в нее, пытается с себя сбросить.       — Блять, слезь с меня.       Хватает за талию, останавливаясь в фрикциях. Кортни злорадно ухмыляется, глядя сверху вниз.       — Нет.       Роберт изогнул бровь.       — Ты поняла, что я сказал?       — Нет.       — Блять, слезь с меня!       Кортни не понимает, на каком языке он разговаривает: кончает прямо на нем, с членом внутри себя, не смыкая рот от одного высокопарного стона. Спина сгорбилась, пальцы сжали его плечо. Она невменозе и не хочет останавливаться. От мелких задержек дыхания Кортни фонит, но полностью не пропадает.       Роберт еще раз, прикладывая уже настоящую силу, пытается ее спихнуть с себя на кровать, но Кортни, как назло, впивается в него хватом, и Роберт кончает прямо в нее до последней блядской капли. Кортни прижимается к нему телом, укладывая голые сиськи ему на грудь.       Тишину нарушало лишь их тяжелое, нестройное дыхание. Фиолетовый свет окутывал их сплетенные тела.       Спустя долгие секунды Роберт медленно, будто сквозь силу, поднял руку и положил ей на спину, на влажную от пота кожу. Жест был не нежным, не ласковым. Это было признание. Капитуляция.       Кортни повернула голову, ее щека легла к его шрамированной коже.       — Это пиздец, — выдохнул, наконец-то, он.       — Полный.       — Мы забыли про защиту.       — Не переживай. Хламидий не будет.       — Вопрос в другом…       — В доме круглосуточная аптека.       Кортни резко выпрямилась и поднялась с него. От внезапной сверхстимуляции Роберт скорчил гримасу. Следы их безумия — покрасневшая кожа, следы от пальцев, размазанная помада, сперма по ляжкам — казались сейчас боевыми знаками.       — У тебя есть пятнадцать минут на перекур и стакан воды, — сказал он, садясь на кровати при помощи ватных ног.       — Ой, это, что, намек на второй раунд?       Роберт оглядывается на нее — Кортни встает перед ним в полный рост и хватает за руку, утягивая в душ. Долг отработан, эйфория заработана.       Зависимость — обеспечена.       Впрочем… похуй.