New start

      Величественный Храм Трех Титанов Судьбы в Янусополисе тонул в золотом и белоснежном цветах. Лучи полуденного солнца, пропущенные через витражи с изображением ликов древних титанов, героев, правителей и святых раскладывались на полу на цветные пятна, словно рассыпанные самоцветы. Под высокими сводами священного места и на площади кучи людей толпились, стараясь пролезть поближе к входу в Храм, чтобы запечатлеть эту обворожительную картину.       Воздух был густым и сладким от аромата белоснежных лилий и нежно-розовых пионов. Они были буквально повсюду: не было людей или мест, где цветов не было видно. Лилии были ласково вплетены в волосы юных девушек их матерями или старшими сестрами, а лепестки пионов мягко подхватывал ветерок, заполняя ими весь полис и заставляя их описывать воздушные пируэты. Их запах стоял в горле как ком, сладкий и удушающий.       В Храме, казалось, сегодня собрались представители всех многочисленных полисов Амфореуса. Шёлк, парча, бриллианты и подобострастные шёпоты — всё сливалось в единый гул, подобный рою пчёл, который невозможно усмирить.       Где-то в первых рядах, среди имперской стражи, стояла она. Стелла. В парадной форме рыцаря принца — лакированные сапоги, тёмно-охровый мундир с золотыми аксельбантами, у бедра — церемониальная шпага, а одна из её рук в перчатках лежит на рукоятке, только этим выражая её напряжённость. Её серые волосы были убраны с необычайной строгостью, обнажая шею и делая взгляд ещё более бездонным, почти неживым.       Фаенон стоял у алтаря из полированного мрамора, всячески украшенного золотом, лентами и цветами. Его парадные одежды, расшитые золотыми нитями Полубогини Романтики, казалось, весили больше него самого. Каждый стежок, каждая жемчужина напоминала о долге, о весе короны, о будущем, которое он не выбирал. Он был идеальной куклой, застывшей в ожидании своего часа. Его лицо, обрамлённое белоснежными, почти как развешанные везде лилии, волосами, было бесстрастной маской, высеченной из камня. Только он сам знал, что творилось у него внутри. Гулкая, ледяная пустота, которую разрывали лишь острые, как клинки, обрывки мыслей, кое-как удерживающие его от того, чтобы убежать отсюда.       Церемониймейстер возгласил нечто о союзе народов и процветании. Слова пролетали мимо, не задерживаясь в сознании. Где-то позади заиграли арфы – нежно и чувственно для всех, но для него это напоминало печальный напев, похожий на погребальный плач.       И тогда он почувствовал её. Прежде чем увидел. Тот самый взгляд, который он узнал бы среди тысячи. Медленно, почти против своей воли, будто его голова была отлита из свинца, Фаенон повернул её на несколько градусов.       Их взгляды встретились.       Море лиц, сияние золота, музыка — всё расплылось, потеряло фокус. Весь мир сузился до узкого коридора между ним и ею. Она не двигалась, стоя по стойке «смирно», руки в черно-золотых перчатках сжаты в кулаки у швов. Но её глаза... Титаны, её глаза.       В них не было ни гнева, ни упрёка, ни мольбы. Там была бездонная, тихая, всепонимающая печаль. И сила. Та самая стальная сила, что заставляла её держать строй, даже когда её собственное сердце, должно быть, разрывалось на части. Она смотрела на него так пристально, словно хотела впитать в себя каждый его образ, каждый лучик света, падающий на его черты, каждый отблеск золота на его дорогих свадебных одеждах – чтобы унести это с собой, как самое дорогое сокровище, в то одиночество, что ждало её за дверьми собора.       А в его глазах бушевала настоящая буря. Агония от осознания, что он добровольно, своими руками, хоронит своё счастье. Жгучий стыд за ту немую боль, что он читал в её взгляде. И безумная, дикая, разрывающая грудь гордость за неё. За девушку, которая в этот момент была сильнее его, сильнее всех этих напыщенных людей, пришедших посмотреть на зрелище, сильнее самого долга. Она была самой свободной душой в этом зале, даже сейчас, будучи скованной цепями его выбора.       «Прости меня, – молил её его взгляд, полный муки – Я разрушаю нас обоих».       «Я люблю тебя, – кричала его душа – Больше жизни, больше короны, больше всего на свете».       «Я знаю, — отвечал её спокойный, всепрощающий взгляд. — И я тебя тоже. Всегда.»       В этом немом диалоге, длящемся всего одно сердцебиение, они прожили целую жизнь — ту, что им не суждено было разделить. Они увидели в нём совместные утраты, смех, ссоры и примирения, седину у висков и тепло общих рук на закате. И похоронили её, прямо здесь, под сводами собора.       И в этот миг всё перевернулось.       В наступившей торжественной тишине, прерываемой лишь тихой мелодией, предназначенной для клятв, к алтарю стремительно, почти бегом, подошёл главный распорядитель дворца. Его лицо было цвета девственно-чистого пергамента. Нарушая все протоколы, он склонился к самому уху императрицы Аглaи, стоявшей совсем недалеко от Фаенона с легкой, вежливой улыбкой, пока ей не сообщили весть.       Шёпот был тихим, но в гробовой тишине его услышали все: «...сбежала... оставила письмо... не может продать своё сердце...».       Императрица замерла. Лишь её фаланги пальцев, сжатые в замок, побелели от напряжения. Прошла вечность, прежде чем она медленно, почти незаметно, кивнула.       Сначала шёпот был робким, как шелест листьев. Потом с каждой секундой он нарастал, захлёстывая зал, как волна: «Сбежала... Невеста сбежала!».       Музыка смолкла на высокой, резкой ноте. Церемониймейстер растерянно заморгал, глядя на свиток, как будто слова на нём внезапно исчезли. Церемония замерла в нелепом, унизительном бездействии. Воздух наполнился не праздничным ликованием, а шоком и злорадным любопытством.       Фаенон стоял, не в силах пошевелиться, глядя на свою приёмную мать. Адреналин, страх, надежда – всё смешалось в клубок в его груди. И тогда его взгляд, уже ничего не боясь, не стесняясь и не скрывая, снова нашёл Стеллу в первых рядах.       И на этот раз в её глазах отражалась не тихая покорность судьбе. Там вспыхнул рассвет. Яркая, ослепительная, дикая надежда, что сожгла всю прежнюю печаль дотла. Её губы чуть тронуло недоумённое, почти испуганное удивление, а в глазах плясали огоньки, поблескивая и отражаясь от света и позолоты вокруг.       А на лице Фаенона маска княжеского спокойствия треснула и рассыпалась, обнажив потрясённое, счастливое, растерянное облегчение. Он едва не пошатнулся, будто с него сняли тяжёлые цепи. Уголки его губ дрогнули в первой за этот день настоящей, живой улыбке.       Он не слышал больше ни шёпота, ни смятения придворных. Он видел только её. И видел, как в её взгляде, ещё не верящем, уже таял лёд, а на смену ему пробивалось что-то тёплое и неуверенное, как первый весенний росток.       И Фаенон перестал думать о долге, о политике, о том, что подумают другие. Он просто смотрел на неё. И впервые за долгие недели в его душе воцарилась тишина. Не пустота — а тишина. Как будто всё наконец-то встало на свои места.