Просто хочу тебя факнуть еще

Сережа выгибается в спине почти до хруста, ногтями царапая изголовье кровати, в которое вцепился, чтобы удержать себя на разъезжающихся коленях. Рвано и тяжело дышит, отрывисто, как псина, запыхавшаяся от быстрого бега. Язык вываливается изо рта, влага комкается в уголках губ в пленку, тягучую и липкую. Он в изнеможении жмурится, смаргивая капли пота с глаз. Подается назад, вжимаясь еще сильнее в лицо, полностью зарывшееся в его ягодицы. Чувствует скользкие горячие ладони, крепко, почти больно взявшие за тазовые косточки, подтягивающие его ближе и выше, чтобы проникнуть глубже было удобнее. Внутри все пульсирует, щекочет, пока Дима вылизывает его промежность: вбирает нежную кожу в рот, мычит, причмокивая, ластится влажными щеками о бедра, трется о них, напряженных, в исступлении, а смазка и слюна мокрыми дорожками стекают по дрожащим сережиным ногам. Старший сам едва соображает, сильнее толкаясь языком в судорожно сжимающееся колечко мышц, ласкает, оглаживает изнутри. На периферии у обоих мелькает, что они провели бы в таком положении вечность. Собственный член покачивается между ног, набухший и тяжелый, истекает предэякулятом в лужицу на простынь, но Дима игнорирует напрочь. Сейчас вообще не до этого. Удовольствие, окутавшее коконом все его тело, — совсем другой уровень. Стоны Сережи, его прерывистое дыхание, изгибающееся в мелких конвульсиях тело, разнеженное и горячечное, будто температурящее, уносят любые мысли о своей физической разрядке на задворки сознания. В первый раз, когда он при примерке концертного образа увидел на Дмитриеве эту чертову портупею для питерского выступления — его голова обнулилась. Внутри все заполонила звенящая пустота, и только где-то под ребрами свернулось жгучей ревностью, что на Сережу, его Сережу, в таком блядском виде посмотрит каждая живая душа, разнося фотками и видео по всему Интернету. Тогда он драл его до сорванного горла, пока не насытился хрипами, стертыми о ковролин красными коленями и подтекающей из судорожно сокращающейся дырки спермой. Его мальчик скулил по-сучьи, дрожал в послеоргазменной неге, удовлетворяя голод и ярость. Собственничество и желание спали, улегшись сытым клубком. Но ненадолго. Дима покорно сидел в гримерке и старался не отсвечивать, пока младший скакал по сцене. При этом чувствовал, как все бредовое и навеянное внутри просыпается вновь. Иногда в нем проявлялись и такие стороны. После, когда взмыленный, но абсолютно счастливый Сережа ввалился внутрь, то получил взгляд, заставивший вспотевшее тело с липнувшими к нему теми самыми чертовыми кожаными ремешками вздрогнуть, почувствовать волнующие мелкие иголочки надвигающейся ночи. Уезжающий в другой машине, сильно позже, чтобы не палиться, Дима с нетерпением ждал, когда возьмет все, что принадлежит ему по праву, в свои руки. Он накинулся на него сразу, считай с порога сбрасывая с себя одежду, комкая ее, оставляя где попало, прокладывая эту блядскую дорожку до спальни их номера. Все перфекционизм и любовь к порядку пошли нахуй, никак не проявив себя, даже не напомнив ненароком. Сережа, заинтриговано наблюдающий за этим представлением, только призывно раздвинул ноги. Успев принять душ и смыть макияж, но решив сохранить свой остальной ебаный образ, заново надел остывшие дизайнерские тряпки, хранящие на себе шлейф сладких духов и свежего пота. Он прекрасно знал, что делает и как влияет на зрителя этой показушной демонстрации. И кто сегодня будет ведущим в их небольшой игре. Отпустил ситуацию, благосклонно разрешая. Дима любил его бедра, стягивая черные узкие штаны, быстрее стремился до них дорваться, чтобы прикоснуться губами, укусить, оставить вишневых бабочек-синячков на фарфоровой коже. Такой Сережа — расхристанный, неконтролирующий дыхание — был его ебаной римской империей. Принимающий, призывно просящий еще и еще, как молитву нашептывающий его имя. Сейчас же, отрываясь от зализанной до чувствительной красноты кожи, осматривая натруженный сфинктер, растянутый и не закрывающийся до конца, качественно смазанный им, он бросает взгляд выше. Голое, будто выточенное из мрамора тело, испещренное чернильными картинками, резко оттененное ремнями, сжимающими спину, перекатывающими мышцы между собой. Черные вздыбленные волосы, подрагивающие плечи, свешенная с них, опущенная между рук голова. Он терзал его кучу времени, стараясь доставить столько ощущений, чтобы эта сука ими захлебнулась. Поняла, кому принадлежит. Хотелось пометить его всего, пройтись везде, вгрызться в каждую клеточку этого блядского — его, только его — тела. Дима отстраняется, шлепает по округлой половинке — сильно, наотмашь, чтобы след запылал. Вслушивается в слабый вскрик. Надеется, что останется синюшное пятнышко после. Плюс одно доказательство. Повторяет еще несколько раз отточенным движением, чередуя стороны. Оттягивает одну из ягодиц, легонько дует на разгоряченную кожу. Тут же, будто извиняясь за несдержанность, поцелуями спускается ниже, тревожа чувствительное местечко на задней поверхности бедер, мнет теплые нежные закутки под коленками. Ноги гладкие, выбритые, легкий пудровый запах увлажняющего крема приятно щекочет ноздри. «Готовился», — расцветает ярким всполохом удовлетворения. Диме нравится, будто шелк скользит под пальцами. — Развернись, — хрипло говорит он, выпрямляясь. Сообразив почти интуитивно, Сережа тяжело крутится, откидываясь на спину, и охает, притираясь горящей задницей к кровати. Взгляду старшего предстает грудь в испарине, окруженная кожей и заклепками, вся вспотевшая и красная, а соски даже так выделяются бордовыми бусинками, вызывая обильное слюноотделение, желание вцепиться зубами и обвести языком. В лицо Дима ему не смотрит, иначе боится не сдержаться. Перед глазами искрит, потребность кончить все еще мелькает где-то на подкорке. Но он не может позволить себе такой роскоши сейчас. Член Сережи, пока до конца не вставший после первого оргазма, полутвердый, лежит на животе, в обрамлении размазанных белесых разводов, мошонка поджата, опустошенная. Мелькают отрывки воспоминаний, как буквально минут 15 назад он вгонял в него пальцы, целенаправленно стимулируя простату, спереди заглатывая целиком, носом водя по лобку и упиваясь растянутостью своего горла, впитывая каждой частичкой стоны изо рта Дмитриева. От обилия перегруженных удовольствием образов Дима встряхивается, пытаясь прийти в себя, берет одну ногу, закидывая на плечо, целует трогательную косточку щиколотки, губами скользит к ступне, прикусывая с внешней стороны, и ловит задушенный вздох. За другую подтягивает Сережу к своим бедрам, отводит ее в сторону, сгибая в колене, раскрывая вид на сокращающуюся дырку, словно пытающуюся сжаться вокруг чего-нибудь. Довольно улыбается. Вид заводит еще сильнее — Сережа насквозь, во всех смыслах мокрый, вспревший, сходящий от его действий с ума. Иногда они проворачивали такое. Дима чаще сам любил быть в принимающей позиции, чувствовать чужую власть, силу крупного мужского тела, вбивающего его в какую-нибудь поверхность, отдавать всего себя, безропотно подчиняясь. Но такие моменты, с таким Сережей — были его самой желанной хотелкой. Правом отпустить в себе что-то звериное, первобытное, полностью взять контроль над обычно доминирующим младшим, любящим быть грубым, ставящим на место. Сейчас он главный, с его маленькой сукой. Оба хорошо осознавали свое положение, меняющееся под настроение и контекст ситуации. Дима языком ведет по своду ступни выше, непроизвольно щекочет, переходит дальше и берет несколько поджимающихся пальчиков в рот, покусывая, сосет их. Бедрами снизу имитирует фрикции, вскользь проезжаясь по чувствительной горящей дырке, открывая ее еще сильнее и натягивая кожу вслед. Сережу кидает по сбитым подушкам как ненормального — единым словом изо рта летит димадимадиманемогубольше. И он слышит его, внимает, идет навстречу. С некоторым сожалением заканчивает акт своего фетиша, напоследок дорожкой поцелуев пройдясь по икре. Наклоняется, убирая ногу с плеча, разводит обе шире, сгребает черную кожу виновного во всем этом безобразии аксессуара на груди, сильнее вжимая в себя агонизирующее тело и, наконец, полноценно входит, начиная покачиваться, размашисто ударяясь яйцами при каждом толчке. Дмитриев кричит, спиной отрывается от постели, захлебываясь прорывающимися из глотки звуками — чувствительность ебанутая. Низ будто огрели кипятком, член распирает изнутри, приятно давит на припухшую железу почти при каждом толчке, отчего жгучими пятнами в животе расцветает истома. Сережа заламывает руки, не зная куда их деть, царапает себе предплечья, в попытке заземлить, за что-то ухватиться, в порыве резко вцепляется в Димино запястье, больно сжимая и вдавливая пальцы до отметин-полулунок от ногтей. Дима сразу берет бешеный темп, находясь на пределе, но держится, не позволяя себе кончить, пока не выбьет второй оргазм у задыхающейся дряни под ним, постоянно его провоцирующей. Наблюдает, как трется кожа под натянувшей ее портупеей, как мечется голова Сережи в полубреду, чувствует, как тот, окольцевав его талию ногами, пятками в поясницу пытается вдавить еще ближе, хотя уже просто некуда. Внутри горячо, даже обжигающе, эластичные мышцы сокращаются вокруг члена, Ицков улавливает во всей динамике признаки чужого приближающегося финала. Он почти не касается его сейчас, кроме низа — никакой дополнительной стимуляции. Осознание пьянит, заставляет стараться еще сильнее, жестче. Наконец Сережа начинает дергаться, мелко дрожать. Можно отпустить и себя. — На меня, слышишь, блядь, — Дима нависает сверху, входит особенно глубоко, замирая. Они слипаются бедрами, и Сережа, подчиняясь, в моменте концентрируется и смотрит невообразимо ясным, льдистым взглядом ему в глаза, через мгновение кончая на сухую, изгибаясь и трясясь, сильно сжимаясь и утягивая Диму за собой в вспышку острого удовольствия, прошившего все тело, током проходящего по позвоночнику и концентрирующегося в области пупка. Мир сужается, коллапсирует. Он сам задушено выстанывает, падает на подрагивающего партнера, пытаясь отдышаться, не выходя до конца, чувствуя, как сперма вытекает даже так из растраханной пульсирующей дырки. Постепенно приходит в себя, сползая с затихшего вымотанного Сережи, ложится рядом, притягивая ближе и чмокая в насквозь влажные пряди. Тот лишь лениво, почти через силу, открывает один глаз, слабо, но хитро и сыто улыбается, полностью заебанный, удобнее сворачиваясь на плече. Все его естество жмется ближе, трогательно пытаясь свести непослушные ноги вместе, но они только заваливаются набок. Он сейчас такой обманчиво беззащитный и слабый, словно просящий поддержки, совсем не похожий на обычного себя. В моменте утративший всю стервозность и надменность. Диме хочется укрыть его собой целиком, никто кроме него не должен знать и думать о таком Сереже. Все только для него. Только с ним. Как сильно он любит это. Отвлекает и отрезвляет ебучая металлическая заклепка, слегка царапающая Ицкова по руке, от чего тот раздраженно шипит, пытаясь уложить безвольное тело на себе поудобнее. Пальцами водит по спине, находит слегка шершавый материал шлевки, подцепляет, трет в ладони. Охуенно.