My strange addiction

      — Ты расскажешь мне всё, Ал… всё о себе… и теперь тебе не уйти от ответа…       Раздается эхом требовательный голос по просторной, роскошной, выполненной в темно-синих тонах комнате, пока в ней находятся двое: зависимый и его зависимость. Воздух в этом помещении довольно странный: он полон напряжения, ненависти, жажды, нетерпения и скрытого желания, от чего его трудно было вдыхать, а дышать им ещё сложнее. Следом за голосом последовал скрип колес новомодного кожаного кресла, на котором расселся связанный, вечно улыбающийся пленник, которому, честно говоря, было все равно на все, что делал его оппонент. Ему лишь нравилось смотреть на то, как тот, в свою очередь, извивается и стелется под него.       Их тела были в нескольких сантиметрах друг от друга, пока руки шоумена сжали ручки места сидения радиоведущего. Их дыхание смешивалось, превращаясь во что-то мрачное, нагнетающее, но в то же время во что-то необычно страстное.       — Я-я-я, — растянул в тонкую мелодию звук красноголовый, — не собираюсь ничего рассказывать, сладкий. Я пленник, а не твой личный рассказчик…       После своих слов тот улыбнулся ещё шире, если это возможно. И это… взбесило Винсента настолько сильно, что не передать словами. Он ненавидел эту ухмылку так сильно, насколько также сильно он её любил. От мелкого раздражения на голове того антенны заискрились, а его руки вцепились в чужие волосы, утопая пальцами в них, словно в шелковой долине, пропахнувшей сыростью леса. Тонкую талию оленя сжали так сильно, как корсет у дам, провода от телевизоров, но лицо его не изменилось, лишь слегка нахмурилось. Вокс с упоением смотрел на это всё: он каждый раз осматривал каждый миллиметр этого красного оленя, наблюдал малейшие изменения в его мимике или в поведении, он хотел видеть всё… видеть всё, что связано с ним..       — На запястьях твоих стальные браслеты, хочешь — не хочешь, ты дашь мне ответы. Ты подстилка, несвободная мразь, ты сегодня пожалеешь, что решил убежать…       Решительно и крайне требовательно глядя в глаза напротив, Винсент усиливает свою хватку на ручках стула и приближается к улыбающемуся лицу, сдерживая свой пыл и трепет внутри.       — Ты смотришь сурово, ты ждать не привык, — отвечает, подмечая тонкости характера Вокса, в тех же нотах Аластор, чуть склоняя голову в сторону и слегка прищуриваясь, делая свой взгляд более страстно-загадочным, — и ты умеешь развязать язык…       Тело шоумена отшатнулось назад, будто в электрический столб попала молния. Его экран медленно заглючил, пока на нем стали появляются голубые пиксели, изображая явное смятение и смущение со стороны мужчины. Уж слишком перед ним сейчас пикантная картина: Аластор, приговаривающий томным голосом про какой-то там «язык», его соблазнительный, на крайность редкий, взор и его пленительный животный аромат, смешанный со всей его гнилью его грехов.       Сглотнув, тот неуклюже стягивает с себя свою красную, привлекающую внимание бабочку, создавая для себя дыхательный простор, с нерешительностью оглядывая снова на красного бэмби. По всей коже вновь пробежал ток, но не электрический, а влюбленный. Вокс в очередной раз понял, насколько он зависим от этого нахального грешника, а особенно от его реакции на него. Собравшись с мыслями, тот решительно приподнял свою голову, пытаясь стать выше всех своих чувств, он с силой ткнул пальцем в грудь мужчины напротив и продолжил:       — Я узнаю твои тайны, детка, так работает контрразведка!       Продолжает с новыми силами тот, не замечает, как тухнет, как огонь без кислорода, ведь ощущает, как этот наглый олень начинает медленно водить своей ногой по его бедрам. Глаза телеведущего начинают судорожно бегать, не понимая, к чему цепляться: к лицу старого товарища, к его груди, рукам или к тому, что он именно сейчас вытворяет!? Организм стал испытывать что-то подобие лихорадки: сначала пронзительный холод, а после неуловимый пожар.       А… а напарник напротив вовсе не меняется в лице, только ухмылка стала ещё хитрее. Неужели этот хмырь просто решил его одурманить своими такими странными, для его персоны, действиями, лишь бы не отвечать на его вопросы? Ха! У него не получится!       — Я наношу свои удары метко! Так работает контрразведка!       Уже игнорируя все, что делает радиоведущий, тот стягивает с него свои «ремешки» и прижимает к спинке бедного кресла, которое в свою очередь с дикой силой сталкивается со столом позади себя. Теперь они ближе, как никогда не были раньше, и я имею в виду физически, а не морально. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга, их разделяла невидимая нить страха и неуверенности Винсента, и необъяснимая тяга Аластора наблюдать за тем, как он сводит с ума этого главу огромной компании, управляющей практически всем адом.       Тишина. Тишина, наполненная сумасшедшей, одержимой любовью. Винсент аккуратно, трепетно, без своей прежней грубости и резкости поднимает свою руку, кладя её на чужую худощавую щеку. Он с преданной нежностью делает круговые поглаживания большим пальцем, с опаской поглядывая на Аластора, который, в свою очередь, не шевельнул ни одним мускулом. Эти секунды телеведущий запомнит надолго, желая отложить их в самые кромешные углы своей памяти под самым зашифрованным паролем, лишь бы они достались только ему и больше никому не открывались.       Но тут… Голова пошла кругом — все программы сбились, все коды стали менять свои алгоритмы, а сердце забилось с новым импульсом. И всё потому что этот красный ублюдок поцеловал его. Поцеловал его. ПОЦЕЛОВАЛ ЕГО. Винсент не мог в это поверить несколько секунд точно. Он, как отрубленный, просто пялился на радиоведущего, пока все его пиксели на экране пытались собраться во что-то более цельное и стоящее, но.. а кому не насрать на это сейчас?Зависимость и одержимость всей его жизни только что проявило к нему интерес, и он не упустит этого момента, только не сегодня.       С новым возбуждением, как вскипевший чайник на самой разгоряченной плите, врезается в губы напротив, владельческим движением просовывая свой язык в чужую пасть, обхаживая все пространство внутри, помечая свою новоприяобретенную территорию. О Боги! Да что Боги! Да даже Рай не знает, какого это — целовать сильнейшего оверлорда Ада, никто не знает, как тесно и мрачно в его рту, никто не знает его горького вкуса, напоминающего коньяк, который прогнил в темном болоте в кустах в дремучем лесу. Никто, кроме него. Это просто моментально сносило башню! Тот был готов взорваться от предстоящего восторга, да что уж взорваться, он уже был готов кончить прямо на месте.       От этого долгого поцелуя низ живота предательски затянуло, но тот понял, что никогда не чувствовал, чтобы стояк воспринимался так сладко и желанно. Отстранившись, те просто молча пялились друг на друга, пронзая взглядом, будто они сейчас не целовались, а дрались, разрушая всё вокруг себя.       — Должен признать, что когда ты работаешь один, у тебя неплохо получается…       Ещё раз подкалывая того насчет его компании, Ал ухмыляется, раздавая свою усмешку по радиоволнам вокруг них.       — Тц… заткнись, и просто…       Винсент не стал договаривать, а лишь притянул за ворот старинной рубашки Аластора к себе, втягивая в очередной страстный, давно желанный поцелуй, снимая с него свои «оковы» в виде многочисленных напряженных проводов. Этот, уже третий, поцелуй казался вечным. Они будто бы поедали друг друга, будто желая выиграть в том, кто лучше из них сожрет другого.       Радиоведущий, наконец-то освободившийся, стал брать инициативу на себя: он, отстранившись, повалил старого доброго товарища на пол, после чего по-хозяйски оседлал его колени, схватил за бант, красиво расположенный прежде на его груди, притянул к себе и… сорвал с него эту уже удушающую вещь, открывая себе новый горизонт для изучения. Тем временем Вокс, не теряя времени, хватается за худющую, но пленительную задницу оленя, сжимая в своих ладонях, чувствуя, как его кровь наполняется гордостью за себя и за то, что он наконец-то трогает того, кем поистине восхищен. Аластор на это совершенно никак не реагирует, он лишь элегантно, одним взмахом вниз, разрывает одежду телеведущего, после чего как-то самодовольно улыбается, хотя он всегда лыбится. Шоумен с любопытством смотрит на то, что собирается делать этот рыжий олень в его руках, но сам ощущал, как жар изводит всё его тело. Ох, как бы он уже хотел насадить этого чертова оленя на себя и… но нельзя, надо наслаждаться, наслаждаться каждой каплей этого выдержанного виски. Слюнка первобытного желания течет с его губ, пока глаза жадно поедают добычу напротив.       Тем временем как сам Ал явно не торопился со своим угощением: он молча разглядывал мужчину напротив себя, пока резко не набросился на его шею, начиная неистово по-зверски кусать все его ближайшие части тела. Вокс аж глубоко вздохнул прежде чем выдать из себя стон то ли боли, то ли самого глубочайшего удовольствия. Его когти впились в оленьи ягодицы, а голова упала на стену позади него. Стало тяжело дышать, в глазах помутнело, а душа будто бы в рай попала, хотя это даже с раем не сравнится.       — Ох… Ал… ты бы знал… как я…       Его паузы сопровождались очередными гортанными стонами, пока низ живота начинал напоминать о своей боли и желании свободы.       — Поверь… я знаю.. Ты так слаб передо мной, что смотреть на то, как ты передо мной так стелишься, одно удовольствие…       Это высказывание радиоведущего открыло в телеведущем его эгоистичную сторону. О нет, он не позволит взять Аластору весь контроль над ним. Он с новой животной силой усаживает на себя красноголового, срывает с него его верхнюю часть одежды, остатки которой теперь будут разбросаны где-то на полу в этой большой комнате, уже начиная самостоятельно грызть косточки этого укомплектованного бэмби. Какое же это наслаждение, получше любой херни его товарища Валентино! Помечать свою музу своими отметками, помечать его своими зубами, зная, что потом его раны будут болеть, и он будет каждый раз вспоминать об этой ночи с ним, вспоминать о нём, и только о нём. Вокс просто хотел, чтобы он был такой же странной зависимостью для Аластора, как он для него.       Закончив со своей «трапезой», тот, не теряя ни минуты, снимает с того классические брюки, а следом и его, названых их так, панталоны, любуясь картиной, предстоящей только перед его глазами. Этот олений твинк сейчас был перед ним голым, ну кто бы мог подумать, что такое может случиться? Руки дрожат в экстазе, а глаза судорожно теряются в предвкушении. Он сам с себя убирает ненужные, на данный момент, вещи, в очередной раз хватаясь за зад, который уже мысленно присвоил себе.       — Ну а теперь… кто из нас тут главный, а?       Ехидно подмечает шоумен, специально не дожидаясь ответа от радиоведущего, проникая в его испачканный рот кровью Вокса своим языком, вторгаясь в очередной раз в территорию олененка. Тот же в свою очередь также отвечает на его поцелуй, но явно в ответку когтями со всей силы впивается в его плечи. Ноющая, кривая боль толчком ощущается в теле Вокса, но тому глубоко насрать на неё, ведь эти шрамы оставляет ему сам Аластор, само его превосходство.       И без того стоячий по стойки «смирно» член Винсента уже горит от желания, уже приглашая своего товарища к себе в гости, начинает затвердевать ещё больше, поэтому, не теряя ни минуты, шоумен с жадностью и требовательностью насаживает на себя тугую оленью жопку, чувствуя то, как стенки этого падонка сжимаются вокруг него. Тугой, продолжительный, сладостный стон срывается с губ Винсента, антенки на его голове несколько раз загораются, создавая вокруг себя сильное электрическое напряжение. Семилетнее долгожданное удовольствие проходит по всему телу, отдаваясь в каждую клеточку его существования, оставаясь там, как сладкий мед на затянувшихся ранах.       Он пытается запомнить всё: каждый вздох и выдох этого оленя, каждый его изгиб, каждое его мелкое движение, каждые его прикосновения, каждый его поцелуй на его губах, каждый его укус на своем теле. Винсент, всё также овладевая ягодицами Аластора, начинает управлять движениями бэмби на себе, заставляя его двигаться на нем вверх-вниз, самому помогая всему этому процессу, делая мелкие толчки. Но этого мало… слишком мало… ему нужно видеть то, как волосы Аластора будут подпрыгивать и взлетать вверх, видеть, как тот, хоть и не издает ни звука, но получает немое наслаждение, хоть, возможно, Вокс просто и внушает себе, что Алу может всё это нравится.       Его действия ускоряются — сам он чувствует, как вот-вот и сердце выпрыгнет из груди. Он чувствует, что сам скоро пробьет ворота Рая, совершенно не искупая свои грехи в чертовом отеле дочки владыки Ада. Ещё пару глубоких, но самых страстных и жадных толчков, и телеведущий отпускает свое возбуждение, которое копилось в нем несколько лет подряд.       Аромат совместного пота, пропитанный первобытным желанием, смесь тяжелых, но удовлетворенных вздохов, раздающиеся эхом в ушных перепонках звуки соприкосновения их тел: всё это настигло комнату, как огромный смог. Вокс с усталостью, но по-прежнему с восхищением смотрит на Аластора, любуясь его острыми чертами, которые сейчас ему кажутся ещё острее, чем прежде. Он хотел бы запечатлеть именно эту картинку и поставить их себе на обои, обклеить ими стену и положить себе под подушку, чтобы каждый раз любоваться этим несомненным чудом.       — Что ж… у меня получилось отвести тебя от темы…       Самодовольно произносит олень, и наконец-то раскрылся весь его план. Ох уж этот хитрый змей. Даже здесь он продолжает обводить вокруг пальца телеведущего, но, пожалуй, сегодня он не будет против этого.       — Что ж… Ал… Мы оба знаем, что… Ты моя странная зависимость…       Винсент мягко берет того за подбородок, крепко хватаясь за него, после чего неторопливо приближается, дабы в очередной раз захватить любимые губы своими, дабы в очередной раз доказать самому себе, что этот радиоведущий принадлежит только ему.