Закон об Обескрыливании

Локация: Верхний Капитул,

военная академия Святого Мехграда,

аудитория профессора Крейна

Хронокод: день 8, смена-10,

цикл Фонарщиков

Атмосферные условия: низкий облачный покров,

к полудню возможна легкая аэромагнитная гроза,

привычная для этого времени

◊︎◊︎◊︎

Скрип. Запоздалый вздох тяжёлой дверной пружины. — Вы опоздали. Чёртовы шестерни. Голос профессора разрезает воздух прежде, чем дверь огромной аудитории успевает захлопнуться. Двое курсантов в форменных накидках академии грязно-красного цвета застывают на пороге, будто пойманные в луч фонаря. У одного даже подбородок трясётся. За стеклом, где небо все еще курилось утренним дымом, проплывает сонный дирижабль, сбросив туманную отрыжку и обещая новый день в Святом Мехграде. За высокими бойницами окон вибрируют лопасти воздушного трамвая. Железный зверь, виляя хвостом из вагонов, собирает ранних пассажиров. Свет блеклых всполохов отражается в стекле и в глазах профессора, пока тот чертит что-то на доске. Город уже постепенно просыпается под туманом, изливаясь огнями и запахом раскаленного янтарного масла, а академия начинает очередное занятие по основам подготовки патрульных офицеров. Проще говоря – миротворцев. Спиной к студентам, в сине-смоляном жилете и закатанными по локоть рукавами сорочки, стоит профессор Крейн – один из самых обсуждаемых и пугающе блестящих умов военной академии. Мел в его пальцах тонкий, злой, хрупкий, похожий на иглу или на костяной шип, которым удобно прокалывать что-нибудь.  Лампа над доской моргает и цепляется светом за его профиль, вдавленные скулы, тень щетины, линию шеи, что придавали ему одновременно угрожающий и чертовски уставший вид. На запястье туго сидели часы – единственный аксессуар, не считая зажигалки в нагрудном кармане. Профессор так часто прикуривал, что железяка была всё ещё теплая. — Восемьдесят. Четыре. Секунды, — произносит он, не оборачиваясь. Каждая цифра падает, как молот по заклепкам, — вы знаете, что это такое? Это время, за которое феи успевают скрыться за три квартала и оборвать погоню. А вы даже не научились приходить вовремя на занятия, предназначенные, чтобы ловить их. Несколько человек нервно сглатывают и оборачиваются на опоздавших. Кто-то тихо хихикает, но звук выходит рваными искрами и быстро угасает. На самом деле профессор Крейн был не совсем профессором – его забросили в академию на пару семестров, как действующего инспектора. Так, показать пример. Для большинства он был паразитом на брюхе академии, неприятным наростом, что перемалывает все оценки в труху и выворачивает учебный график наизнанку. Но были и другие. Те, кто испытывал странное, липкое и почти мазохистское удовольствие от возможности хоть краем глаза увидеть, как работает человек, прошедший через настоящую грязь службы.  — Чёрт с вами, заходите, — роняет он через плечо и кивает на пустые первые ряды. Из-за опасной близости с инспектором их занимали в самую последнюю очередь, — если, конечно, у вас хватает мозгов выполнить простейшую команду. Опоздавшие бесшумно протискиваются внутрь. Без лишнего звука тот снова отворачивается к доске. Берет мел. Скрежет по доске кажется громче, чем должен быть.  — Итак, можете не доставать тетради. Сегодня вы не будете записывать. Сегодня вы будете думать. Кто скажет мне, что такое «поведенческий диссонанс»? Нет, не по определению. Не по Мехапедии, или откуда вы там ответы скатываете. Тишина. Только ритмичный шум паровой печи под потолком. Та громко вздыхает, видимо, ей тоже надоели эти лица. Крейн делает шаг в сторону первого ряда, и несколько курсантов рефлекторно откидываются назад. — Вы, — рука в черной кожаной перчатке вытягивается и указывает на ту самую опоздавшую девушку, — Блэкторн. Новенькая, вперед. Покажите, что ваш перевод ко мне не был очередной дурью в учебной части. Новенькая, конечно, его не удивляет. — Д-диссонанс… — та резко вскакивает, что едва не опрокинула стул. Пальцы ломается в нелепом узле, она пытается собрать слова и беспомощно косится на однокурсников, — это когда… объект ведет себя не так, как… предсказывается… Так громко дышит, кажется, сейчас задохнется. Инспектор скользит ближе, наклоняясь так, что отражение огней в его глазах становится почти белым. Из головы всё ускользает, как ртуть. Ничего не говоря, он продолжает сверлить её взглядом. От этого становится неуютно почти физически. Ближе. Пусть почувствует вес его взгляда. Стресс учит быстрее соображать. — «Ведет себя не так», да? — тянет он, дублируя её ответ. Зрачки мерцают, как две холодные монеты. — Чудесно, мисс Блэкторн. Если фей скажет вам «я не летаю», вы тоже кивнете и поверите? Садитесь. И, ради всего механического, думайте быстрее, чем открываете рот. Затем он, наконец-то, отходит. Скрежет мела – снова. Желание метнуть этот мел кому-то в голову – тоже. — Ладно, — он хмуро смотрит на Блэкторн, все еще жадно ловящую воздух. Все-таки она ответила правильно, хоть и совсем не разгадала суть его вопроса, — раз уж вы все погрязли в собственных мозговых болотах, объясню с нуля. Нелинейное мышление знаете? Пауза. — Конечно, нет. Тогда слушайте. Он идет вдоль рядов, тяжелые ботинки выбивают ритм. Тёмно-красные накидки шуршат. Кто-то все-таки начинает компульсивно записывать. — Это способ менять угол мышления так же быстро, как фея меняет высоту полета. Он медленно обходит ближайший ряд. — Допустим, у вас есть пустой деревянный амбар, в котором обнаружен повесившийся человек на центральной балке. Верёвка, на которой висит тело – три метра в длину. Расстояние от пола до ног – тридцать сантиметров. Стены далеко. До балки ни допрыгнуть, ни взобраться. Но он всё равно повесился. Шаг инспектора замедляется. — Ну? Есть версии, как? Аудитория молчит. Ни один студент не шевелится. Крейн улыбается уже откровенно. — Он забрался на куб льда, который растаял из-за жары. Инспектор идет дальше по проходу, продолжая занятие. Пальцы в перчатке едва заметно касаются спинок стульев. Раздражение кипит под кожей, как пар в перегретой трубе. Нет, это бесполезно. Эти бедолаги в расшитых костюмах будут клясться на экзамене, что готовы защищать Мехград, но поверят любой сказке о фейских приметах. Утверждают, что логика скучна, но при этом верят в гороскопы. Кричат про свободу, но ноют от отсутствия инструкции. Словно дети в машинном цехе.  — Феи нелинейны по природе. И действуют нестандартно. Мозгами работают, в отличие от вас. Пока вы выясняете, кто просрал заряд аэро-компаса и остальные ваши дешёвые побрякушки, фей уже и след простыл. Исчезли. Нет их. А вы стоите и хлопаете глазами. Учитесь думать головой, а не задницей. Иначе даже не пытайтесь выходить патрулировать улицы. Проходит время, занятие заканчивается, и громкоговоритель разражается дребезжащей мелодией, будто автомат. Старая дрянь, а не громкоговоритель, давно пора поменять. Курсанты шумно выдыхают в унисон печи под потолком. Инспектор возвращается к столу, забирает кожаную папку и уже шагает к двери, как из середины зала тихо поднимается рука. — Профессор Крейн? Крейн останавливается на полушаге и поворачивается. Голос мягкий, осторожный, но не испуганный. Уже подозрительно. Годы патрулей и тренировок позволяют мгновенно определять, откуда идет звук. Курсантка со стальными, почти серебристыми волосами глядела прямо на него из среднего ряда. На фоне робкой мисс Блэкторн она неестественно выделялась. Что за никелированная игла среди мягкой ваты? — Прошу прощения, — говорит она, — вы утверждаете, что феи нелинейны. В этом и был смысл поведенческого диссонанса, не так ли? Но такое поведение присуще всему живому, если оно живет под угрозой. Что, если нелинейность, это не свойство, а просто реакция? Если это просто стратегия, чтобы избегать давления? Брови непроизвольно ползут наверх. Инспектор задумчиво трёт щетину и стирает улыбку, если та у него была. Весьма интересно слышать подобное рассуждение от будущего солдата.  — И вы хотите сказать, что мы – давление? — Я хочу сказать, что любой контакт двух систем создаёт давление, — она пожимает плечами, — если мы поймём, где система ломается, можно уменьшить вероятность поведенческого диссонанса. Это же и нужно Мехграду? А еще это безопаснее для всех сторон. И для нас, и для них. «И для них». Нет, ему не показалось. Он слышит это и смотрит на неё дольше, чем нужно. И знает, что смотрит дольше. Несколько ребят переминаются на месте. Один чертыхается и закрывает лицо рукой. — Здесь, в Святом Мехграде, мы растим миротворцев, а не мятежников, — говорит он уже иначе, с нажимом, — ваша фамилия, курсант? — Гилберт. Америка Гилберт, сэр. Секунду ничего не происходит. Лампа моргает. Выражение лица Крейна немного меняется. Краем глаза он заглядывает в собственную папку. Имя, фамилия, досье. Чёртовы шестерни, да этот выпуск обещает быть чертовски занятным.  — Дочь губернатора, значит.  Та лишь слегка виновато поджимает губы, озираясь по сторонам. Надо же. Похоже, эта девчонка действительно пошла не в своё семейство. Настоящий подарок для семейного архива. Чертовски любопытно, что она сморозит, когда на фестивале через пару смен в Мехграде ей сунут в руки микрофон и включат камеры. Хлопок кожаной папки отмеряет конец разговора. — Ваш отец, думаю, будет рад узнать... — лампа над его плечом снова моргает и поддакивает, — ...что его драгоценное чадо размазывает сочувствие феям у всех на глазах. На предстоящем фестивале, курсант Гилберт, попробуйте хотя бы не рыдать за нелюдей. И хотя бы сделайте вид, что понимаете, где вы живете. Не делайте из мира стороны, он и так расколот. И, поверьте, трещин в нём куда больше, чем вам кажется.

◊︎◊︎◊︎

Локация: Нижние Котлы, окраина

Хронокод: день 19, смена-12,

цикл Фонарщиков

Атмосферные условия: температура стабильно остаётся ниже нуля,

на ярусе сохраняется плотный приземный туман с низкой видимостью до трёх–пяти шагов

◊︎◊︎◊︎

— Здравствуй, Гектор. Гектор, как всегда, молчит. И всё же я чувствую, что он меня слышит. Они, фонари, вообще всё слышат, просто не отвечают. Иногда без доброго слова их будто не разжечь. Да и разговоры с ними держат меня живым чуть сильнее. Отдираю тонкую тряпичную накладку, которую ношу вместо перчатки, и пальцы в тот же миг сводит холодом. Я кладу ладонь на его пузатый чугунный бок. Холод резкий, жгучий, даже немного болезненный. — Ты сможешь, старина, — бормочу я прямо в лицо чугунному колпаку. Вытаскиваю лампу. Моя старая, косая, кривозубая вдова. Уронил её когда-то с пятого этажа, и с тех пор она шепелявит и плюётся. Но горит по-прежнему исправно. Проверяю лестницу – шатается, но держит. Я ведь сейчас человек, верно? А человеку бы полагалось помнить о высоте, на которую он забирается. Подношу пламя к фитилю. Искра нехотя перескакивает по медному зубцу. Внутри Гектора что-то вздрагивает, стрекочет, и тёплый янтарный свет вытекает наружу. — Вот так, — я ухмыляюсь, глядя, как ночной туман немного рассеивается. Моё лицо тут же окутывает жаром, — знал же, что не подведешь. Свет продолжает растекаться по улице, упирается в туман, цепляется за ледяной булыжник. Даже становится чуть теплее. В стороне, под аркой, уже дожидается Лира – бойкая, задиристая, любит, когда дует с севера. Её никогда не приходится упрашивать. Стоит поднести лампу, и она вспыхивает, будто смеётся. Мне нравится с ней разговаривать. А дальше, у перекрёстка, скукожился Каэль. Молчаливый, обугленный, с перекошенным стеклом, будто тому глаз выбили. Каэль словно по кому-то тоскует и гаснет раньше всех, а мне потом нагоняй от миротворцев. У них-то логика простая: не горит – значит, фонарщик кривой, а всё остальное неважно. Вытираю стекло тряпкой. Лед ломается, падает вниз осколками, звенит. Свет делается чище, будто кто-то откашлялся. — Вот так, Каэль. Лучше, а? — он, конечно, не отвечает, но вижу, как свет его подрагивает. Снежинка садится на стекло и в ту же секунду исчезает, оставляя мокрый блеск, похожий на слезу. Бедняга Каэль. Недолго ему осталось. Интересно это получается – Святой, мать его, Мехград, что парит над облаками на зубьях пара и мечтах безумных изобретателей, а внутри, у самых рёбер этой летающей махины, фонари гибнут один за другим. Некому чинить, некогда, да и незачем. Город шевелится, живёт, но как-то… гниёт изнутри. Спускаюсь по лестнице вниз и шагаю дальше. Туман сегодня висит так низко, что дышит в затылок. Хорошо, что я знаю дорогу на память, пройдя её сотни, а то и тысячи раз. Завяжи мне глаза тьмой, и я все равно дойду. Только вот одно завязывать всегда больно – то, что бьётся под холщовым пальто, больше меня и слишком живое. Но закон, есть закон. И ночь ещё длинная. Я зажигаю ещё пару десятков фонарей, пока дорогу из тёмного камня не перекрывает шлагбаум. Здесь и заканчивается наш ярус. Громадный ржавый зуб железа сползает вниз и отрезает путь в верхние слои каждый раз, когда стрелка заходит за десять. В это время нам запрещено покидать свои ярусы. Похоже на комендантский час, но мало кто из местных вообще туда суётся. Большинству и своего яруса хватает с лихвой. У нас их всего три. Это что-то вроде районов, только в вертикальном направлении. Как позвоночник Святого Мехграда – Верхний Капитул, Перекрёстный Торг и Нижние Котлы, более известные, как просто Котлы. Говорят, если свалился в Котлы – значит, город тебя уже переварил. Но я почему-то ещё жив. Перекрёстный Торг находится посередине. Его так и зовут – Середина. Или Базар. Это не просто ярус, а сплетение из торговых сухожилий и артерий города. Лавки вползают друг на друга, как насекомые – от роскошных, обшитых латунью дворцов до дрожащих от сквозняка будок. Там всё можно купить, если знаешь, кому подмигнуть или сколько не досчитать на весах. На Середине даже миротворцы, бывает, торгуются. Торгуются, прицениваются и порой закрывают глаза на то, что вообще не имеет названия в человеческом языке. Жить на торговом ярусе запрещено, потому что по документам он считается стерильно-коммерческой зоной с ограничением постоянного пребывания. То есть место для того, что продают, а не для тех, кто живёт. На верхушке Мехграда так решили. Им удобнее, когда никто не мешается под ногами, а товар... да, товар пусть лежит. Но люди всё равно там живут. На практике же порядок здесь куда менее стерилен, чем его формулировки. Поэтому те, кто называют себя торговцами, однажды присвоили этому месту собственный ярус. Если я буду лучше стараться, то мне подпишут перевод, и я стану зажигать фонари на Середине. Это даже поднимет мне жалование на целых двадцать жетонов. Двадцать жалких жетонов! По их логике, я должен от этого прыгать от счастья. Однажды на праздник я раздобыл там дымокрыла – крохотное паровое создание с крыльями. Совсем, как наши собственные. Мы все, братья и сёстры, любовались им, пока однажды не запустили с крыши, и дымокрыл не сорвался в бездну. Никто не знает, как это произошло, и что там внизу. Считается, что ниже Котлов мир заканчивается. Про самый верх я мало, что знаю. Как и о тех, кто там обитает. Поднебесные земли богатеев и власть имущих. Честно говоря, в голове не укладывается, что есть те, кто родился в тепле, не зная, как живёт город внизу. Они там играют в свои школы, в академии, в будущие карьеры – вся их жизнь проходит в неведении, что под ними зреет другой Мехград. Слыхал, что там даже кислород вдыхают через фильтры, чтобы не вонял простолюдинами. Ещё там нет нашей вечной мерзлоты. Воздух там тёплый, будто его специально поднимают насосами вверх. Оттуда также приезжают миротворцы, и, вероятно, там же и обучаются. Мы называем верхушку Капище, но при миротворцах лучше держать язык за зубами – обидятся да штрафов впаяют, потом не отмажешься. Там же и проводят процедуру обескрыливания. Поганое утешение поглазеть на нормальный мир, пока тебя раздирают изнутри... Пока я вспоминал о слоях наверху, перед глазами внезапно всплывает странный силуэт. Прямо за шлагбаумом, ярдах в десяти, вырастает нечто с дюжиной светящихся глазниц, и все они уставились на меня. Даже издалека было заметно, какое оно большое. Сердце дёргается, но быстро возвращается на своё место. Это не часовой. И вообще не человек. Скорее, громоздкий шкаф со стеклом, через которое видны предметы самого разного происхождения. Сначала не понимаю, что это такое, но, судя по всему, это просто торговый аппарат. И явно новенький, раньше такого здесь не было. Стоит вдалеке и светится, приглашая меня ступить на темные улицы соседнего яруса. Я подхожу ближе, почти вплотную к шлагбауму, и всматриваюсь в мерцающее стекло. Издалека нельзя разобрать, что там внутри, и отблески его содержимого только усиливают ощущение тайны. На миг останавливаюсь. Нерешительность висит, как липкая паутина. Хотелось бы спросить совета у последнего зажжённого товарища, но он не откликается. Решаю пока оставить лестницу у шлагбаума. Впервые приятно: наши Котлы настолько никому не упёрлись, что тут даже часовых перестали держать. Подныриваю под перекладину – и вот я, считай, уже житель Середины. Автомат раздвигает свой стеклянный зев, показывая внутренности. В верхнем ряду поблёскивают сувениры и открытки, видимо, для тех, кто ещё верит в непорочный образ Святого Мехграда, сияющего над бездной. Я разглядываю содержимое открыток и не могу представить день, когда моя рука дрогнет, чтобы отправить кому-то нечто подобное. «Святой Мехград поднимает нас выше, чем крылья!» — гласит первая открытка. Мне хочется скорчиться. «Служим Мехграду. Служим Сегодня. Служим Завтра. Служим Всегда», — гласит вторая. «Чистое небо без фей!» — на этой я уже перестаю рассматривать открытки. Кошмарные лозунги преследовали нас повсюду. На жетонах, на марках, на книжных обложках, на знамёнах, плакатах, сигаретных пачках – повсюду. Во сне и наяву, на работе и за едой, на улице и дома, в ванной, в постели – нет спасения. Нет ничего твоего, кроме нескольких кубических сантиметров в черепе. Чуть ниже – напитки и закуски, аккуратно расставленные так, будто каждый ждал именно меня. Мой взгляд цепляется за сладкие лепестковые дольки. Полупрозрачные сахарные ломтики, похожие на витражи. Ярко-синие, изумрудные, алые – и ещё десятки цветов, которые даже назвать трудно. У нас дома младшие их обожают и уверяют, что чувствуют каждый вкус отдельно. Хлопаю по карманам – из круглого у меня только пуговицы с пальто. После короткой паузы я отрываю одну из нижних и решаю попытать удачу. Авось сойдёт за жетон. Машина скупо кряхтит, ворчит, что я недостоин, потом проглатывает пуговицу и все-таки соглашается на обмен. Пружина внутри поднимается из темноты и толкает заветный пакетик с дольками. Он выезжает наружу медленно, подергиваясь… и, конечно же, застревает, упираясь в стеклянную перегородку. Я застываю. Внутри всё обрывается. Первое желание – встряхнуть эту железную тушу, пнуть в ребро, выбить своё законное. Но я мгновенно понимаю, что этот зверь весит как целый паровой вагон. Если я полезу к нему с кулаками, то только для того, чтобы выглядеть идиотом. В этот момент оживает железный лик робота в автомате через стекло. Он выныривает из темноты и мигает лампочками прямо возле отверстия выдачи. Отлитая из металла леди широко улыбается, будто радуется тому, как меня облапошили. Затем раздается скрежет, и включается пластинка с поздравительной музыкой. Мерзкая, сладкая, как сироп. Видимо, чтобы поздравить меня с покупкой. Черт бы её побрал. Только музыки мне не хватало! Я уже собираюсь бежать, пока весь район не вскочил с постелей, но лик девушки распахивает пустой рот, и сквозь динамик просачивается дребезжащий голос: — Небольшой презент при каждой покупке. Хорошего дня! Чтите Святой Мехград. Ага. Презент. От Mехграда. Тут даже за воздух скоро начнут счета выставлять. И тут в отверстии появляется свернутая газета. Я выгибаю бровь. Какая честь. Сую руку внутрь, хватаю её, лишь бы эта музыкальная пытка закончилась. На секунду кажется, что автомат хочет меня оставить себе, втянуть внутрь, перемолоть и выплюнуть обратно уже в виде мелкой сдачи, но рука остается целой. Отступаю назад и почти лечу к шлагбауму. Перекидываюсь через него в одно движение, будто меня здесь и не было. Жадный светящийся шкаф остается позади, как и мой недолгий визит на Середине. С лестницей под мышкой я быстрым шагом двигаюсь в сторону своего дома. Шаги такие быстрые, что я едва не поскальзываюсь на морозных улицах. Сладкие лепестки сегодня отменяются. Интересно, стоила ли пуговица этой несчастной газеты. С другой стороны… не так уж и плохо – в Котлах радио всё равно редко работает.