Тридцать первое, первый день…

Каждый год наступает такой день, когда Юрка особенно ясно понимает, за что любит толстовки. За то, что в них можно уйти, как черепаха в панцирь, завернуться в объемное тепло, натянуть капюшон до носа и послать нахуй этот гребаный мир, в котором вот опять, опять уходит лето. Юрка не любит осень. Юрка так-то много чего не любит, но осень особенно. Вот эти вот серые небеса, исчерканные стаями, ветер, несущий грязные листья, полуголые деревья — и так холодно, а их еще раздевают! Все это Юрке очень не нравится. Вызывает тревогу и странные какие-то, дурацкие мысли. О том, что вот он катается, медали завоевывает, дед у него есть, который пирожки печет, сейчас опять в гости приехал. Все хорошо же. Вот только осенью непонятная тоска и беспокойство, что ли. А что потом? Зачем это все? Ну, катается, ну, побеждает. Радуется. А осенью — как будто смысла в жизни нет. Но есть же, есть. Юрка к своим шестнадцати вон сколько достиг! Только… В общем, поэтому он и уперся гулять. Чтобы деду глаза не мозолить. Тот сразу понимает — что-то не так, и причину клещами вытягивает. А Юрка сейчас не хочет про причины. Хотя дед наверняка сказал бы что-нибудь мудрое или хотя бы объяснил, почему так. Юрка, может, и сам разговор начнет. Только попозже, не сегодня. Сегодня он тут с летом прощается. Хотя оно, походу, на их последнее свидание забило и свалило по-тихому. Вон какая холодрыга… Кто-то останавливается рядом с его скамейкой. Юрка поднимает голову, чтобы спросить, хули надо, и натыкается на знакомый взгляд. — Бек? — недоумевает он. — Бек, а ты-то как здесь? — С отцом по делам, — говорит Отабек, вроде как вполне реальный. — В смысле? — Юрке простительно тупить, он не ожидал. И даже до сих пор не верит. — Отцу надо было в Питер по делам на пару дней, я напросился с ним, — поясняет Отабек. — А-а, — тянет Юрка. — То есть ты вот просто так?.. — Тебя хотел увидеть, — говорит Отабек, и Юрка будто просыпается. — А-а-а! — орет он, подскакивая со скамейки и хватая Отабека в охапку. — Ты реально приехал! Это я просто не поверил сначала! А чо не предупредил? А жить с отцом будешь или у меня? А только на два дня, да? Жалко, мы же ничего не успеем! Что он там хочет успеть, Юрка и сам не скажет. Просто Отабек всего на два дня — это в любом случае очень мало. Отабек улыбается и отвечает, что хотел сюрприз, что да, всего на два, и что может с отцом, но если Юрка не против… — Юрка не против! — орет Юрка. — У меня, правда, дед щаз гостит, но это нестрашно, места хватит, не сомневайся! Я тебя не отпущу! — тыкает он Отабека для верности пальцем в грудь. — Я знаю, — говорит тот. — Я сначала к тебе заехал, твой дед подсказал, где тебя можно найти. Сказал, это твой любимый сквер, и ты сюда ходишь, когда тебе скверно. — Так и знал, что он знает… — бормочет Юрка. Теплое чувство поднимается в груди. Дед всегда его понимал лучше всех. Ну теперь вот еще Отабек. — А почему скверно-то? — с беспокойством спрашивает Отабек. — Программа не получается? Здоровье? Или с Фельцманом поругался? — Да не! — легко машет рукой Юрка. — Про это я бы тебе давно рассказал, каждый день же созваниваемся! Это так… да прошло уже! Он не врет — и правда прошло. Юрка вообще не понимает, чего страдал. Отабек появился — и все как рукой сняло. — Слу-у-ушай! — не может успокоиться он. — Тебя же покормить надо! Как удачно, что дед тут! Что ты хочешь — пирожки, борщ? И то, и то, — решает он сам, не дожидаясь ответа, — Отабек снова тепло улыбается, — и набирает деда, чтоб обсудить меню и узнать, что нужно купить. Потом они идут по магазинам, закупаются двумя пакетами всякой всячины, болтают ни о чем по пути до дома, и Юрке совсем не грустно и не холодно. Капюшон толстовки откинут на спину, и в него уже прилетела пара желтых листьев. Потом они с дедом готовят не то поздний обед, не то ранний ужин. Отабека Юрка сначала всеми силами выгоняет из кухни, а через десять минут зовет назад, потому что без него скучно, но с условием, что тот будет сидеть смирно и не бросаться помогать. В результате консенсуса руки Отабека занимает Пётя. Это устраивает всех четверых. После слишком плотной для фигуристов — один раз можно! — еды они смотрят какой-то старый фильм и переживают за героев. Потом дед желает спокойной ночи и уходит спать. Юрка сполз по спинке дивана, который им предстоит разложить на двоих, но ужасно лень, и смотрит на Отабека. — Так почему ты хандрил? — упрямо спрашивает тот. Юрка морщит нос. — Не люблю осень. — А меня? — спрашивает Отабек. Это должно прозвучать шуткой — но голос неожиданно подводит его, и слова звучат чересчур серьезно, так что надо бы срочно сказать что-то дурашливое, легкое, тупое, но ни одному ничего в голову не идет, они обмениваются взглядами и увязают в этой страшной серьезности все глубже. И Юрка хотел бы знать, что там у Отабека сейчас в голове, потому что у него самого абсолютное, сплошное, всепоглощающее и все объясняющее "бля". Но отвечать, очевидно, нужно что-то другое. Только он понятия не имеет, что, а когда наконец открывает рот — просто, чтобы что-то сделать с бесконечной паузой, — пальцы Отабека накрывают его губы. — Не отвечай, — говорит тот тихо, и Юрке кажется, что Отабек сейчас под самый андеркат наполнен осенней грустью. А потом он целует пальцы Отабека. И прикусывает. Потому что говорить о всяком таком сложно, Юрка человек действия. Чем разливаться в интервью о своих планах, он лучше выйдет на лед и прыгнет. Четверной лутц. И вот сейчас он прыгает. А Отабек всхлипывает на судорожном вдохе. Не от грусти, видит Юрка, от того, что осенний дождь изнутри выходит. И правильно. Внутри должно быть тепло. Юрка обнимает Отабека, прижимает к себе и говорит, что будет его толстовкой на случай осени. Всегда будет.