Вяцбянские Хроники

«Что есть «идеальное общество»? Это ли общество, где нет места низким ценностям, вроде похоти, зависти, гордости и проч.? Это ли общество, где нет места всем прискорбным явлениям нашего современного общества? Может быть, и так. Тогда… Возможно ли вообще существование такого общества? Все антиутопии и утопии указывают сугубо на невозможность этого, но могут ли они по итогу сильно ошибаться? Если вразумить массы, возможно, через массовую культуру… Нет. Все равно нет. Найдутся же те кретины, что по-прежнему будут угорать над толерантностью и ей подобным. Мир не без идиотов, я это давно знаю и в очередной раз забываю. Если б только те мои наработки были явью…» Так выглядит последняя страница дневника одного парня, подписывающегося в своих работах под псевдонимом «Фиксей», который вне творческой карьеры звался Стрешневым Александром Андреевичем. Профессионально психологией и подобными размышлениями он не занимался никогда. Просто от скуки на досуге всегда любил о чем-нибудь поразмышлять. Даже будучи подростком, парень исписал пару тонких тетрадей своими незначительными размышлениями. Только если тогда он долго не засиживался перед тетрадью, легко отвлекаясь на что-нибудь другое, то по мере взросления размышления стали интересовать его все больше. По итогу, в свои двадцать три года Александр иногда просиживал целые дни или ночи за столом, прекрасно зная, что за свою увлеченность он расплатится как минимум болью в спине и нарушенным режимом сна. Чаще всего он и вовсе засыпал за этим самым столом, несмотря на располагавшуюся рядом с рабочим местом кровать. Подобное произошло и в прошедшую ночь. Увлекшись размышлениями о неидеальности общества, ближе к утру парень просто-напросто уснул, положив голову на сложенные на столе руки. Несмотря на то, что стол этот располагался прямо перед окном, солнечный свет никогда не будил Стрешнева, как и в это солнечное летнее утро. Так, эта история начинается в комнате одной квартиры небольшого регионального города и повисшей в ней тишины, изредка нарушаемой похрапыванием и невнятными словами спящего. Это могло продолжаться до вечера, если бы не одно обстоятельство. Стрешнев проживал в квартире своего друга, к которому приехал в гости на пару недель. Именно этот самый друг около десяти часов утра ворвался в комнату Саши, с грохотом распахнув двери и плюхнувшись прямо посередине комнаты. Стрешнев от такого грохота проснулся, не сразу поняв, что произошло. Как только парень решил повернуться к источнику грохота, он ощутил на своем плече чужую руку, с силой прижимающую его к стулу. Александр посмотрел наверх и сразу же встретился взглядом со своим другом, Волынцевым Акакием Ильичом. Сначала Волынцев был настроен достаточно весело, желая по-доброму подшутить над заспавшимся другом, но как только увидел, что его друг уснул за столом, то не только отказался от этой идеи, но и прилично разозлился. Александр заметил хмурый взгляд светло-голубых глаз и виновато отвернулся, в надежде как-нибудь отвертеться, однако это его все равно не спасло. — Саша… — вздыхая, начал Акакий. — Сколько раз мы уже говорили по поводу твоих ночных посиделок за записями? Чего ты отворачиваешься теперь? Решил, что и на этот раз сможешь надавить на жалость своим виноватым видом? «Ой, Акакий, я случайно, слишком устал днем»? Не-е, ты уже достаточно меня взбесил. Стрешнев, ещё не полностью проснувшийся, грубо поглядел на Акакия и пробубнил себе под нос: «Отстань», намереваясь положить голову обратно на тетрадь, руками всячески скрывая ее от Волынцева. Естественно, Акакия такое поведение одновременно и ещё больше взбесило, и напрягло. Поэтому, не сильно беспокоясь о личных границах Стрешнева и своей безопасности, Акакий резко вырвал тетрадь прямо из-под рук друга, не дав ему лечь обратно, после чего ловко отпрыгнул ближе к двери. В ответ послышалось разъяренное мычание и громкий удар кулаком по столу, от чего чуть не упала на пол небольшая керамическая чашка, из которой Стрешнев обычно пил кофе или чай, если очень ленился идти на кухню гонять чаи с Волынцевым. Пока Стрешнев проклинал все на свете, поднимаясь со стула и жалуясь на боль в спине и шее, Акакий успел пробежаться по написанному тексту. Прочитанное не особо впечатлило его, наоборот, Акакий отнесся к записям нейтрально. Разве что удивился, как за всю ночь Саша фактически написал только это рассуждение, не считая предыдущей «прелюдии» с оскорблением современного общества с головы до ног, на удивление без единого мата. Пока Акакий витал в облаках, Александр уже смог подняться со стула и подойти к другу, чтобы довольно грубо забрать свою тетрадь обратно. Волынцев отвлекся от своих размышлений и без каких-либо эмоций уставился на Александра, ожидающего объяснения причин такого поступка. Акакий усмехнулся от осознания того, насколько забавно выглядит Стрешнев, который на голову ниже Акакия и который так злобно смотрит на него все это утро снизу. Серо-голубые глаза и русые волосы Александра Андреевича отчасти усиливали его недовольный облик, скорее придавая ему некоторое хладнокровие. Волынцев невольно отошел от Стрешнева на пару небольших шагов. — Что это значит, Акакий, я спрашиваю? Если ты не понял. Но раз ты так попятился, значит, понял, — Александр бросил тетрадь на свою кровать и уставился на Волынцева, сложа руки на груди. — Просто… было интересно, чем ты таким занимался всю ночь, раз в очередной раз пренебрег моими просьбами, — Акакий сорвался на негромкий крик, — ложиться спать нормально, а не ближе к утру, твою ж мать! Спят на кровати, если забыл. Александр и бровью не повел, даже глаза закатил, не сильно желая слушать нравоучения. — Мне, что ли, спать рядом с тобой, в конце концов? — Стрешнев вздрогнул, на миг удивившись таким словам, после чего громко кашлянул. — Как ребенок себя ведешь, а! Я тебе нянька, что ли… И знаешь… Э-э… — заметив все более усиливавшееся нетерпение и раздражение Стрешнева, Акакий смутился. — Короче, завтрак тебя ждет на кухне, поешь хотя бы. Прислушайся хоть раз к словам своего лучшего друга. Волынцев, немного огорченный и чем-то смущенный, развернулся и пошел прочь из комнаты. Александр смотрел ему вслед, рассматривая освещенные утренним солнцем каштановые кудри Акакия. Стрешневу всегда нравилось, как выглядят шатены на солнце. Это ему отдаленно напоминает осень — его любимое время года, в которое он к тому же родился. Но иногда это также вызывает ассоциации с чем-то теплым, родным и комфортным — что-то вроде вечеров с чашкой горячего шоколада или булочки с корицей с горячим чаем. Сам Александр никогда не понимал, с чем связаны такие ассоциации. Дабы не казаться глупым или полоумным (что он вечно подозревал) в глазах других, он подобные мысли связывал с близким ему Акакием. Обычно этому всегда верили. В принципе, Стрешнев иногда припоминал какие-то вечера с Волынцевым, когда они пили горячий шоколад дождливым осенним вечером или лакомились булочками с корицей в какой-нибудь уютной кафешке… Но он не был уверен, что это не самовнушение. К сожалению, с Волынцевым он это не обсуждал, и правду мы на данный момент узнать не можем. — Надеюсь, мне не придется кормить тебя с ложечки через силу, — бросил через плечо Акакий, ненадолго остановившись на пороге комнаты, после чего ушел, прикрыв дверь. — Мы названые братья, если ты забыл, — крикнул вдогонку Стрешнев, — но, в принципе, и лучшими друзьями назвать нас тоже можно… Да… — Кстати, а где ты купил футболку с пивозавром? Мог бы и похвалиться покупкой, — крикнул ещё Стрешнев, но ответа не получил, ибо Акакий уже ушел к себе и включил какую-то музыку. «Спасибо, что не всякая ахинея из соцсетей…» — подумал Стрешнев, узнав одну из песен группы t.A.T.u, которая нравилась им обоим. В течение следующего часа Стрешнев в своем темпе сделал все утренние процедуры и поел приготовленные Акакием блины. Как правило, Стрешнев и Волынцев учитывали пожелания друг друга при готовке. При этом по непонятной причине Акакий готовил чаще всего, несмотря на равномерное распределение обязанностей между друзьями. Кроме блинов он ничего другого на завтрак не готовил, ибо удивительным образом любое разнообразие всегда кончалось каким-нибудь небольшим возгоранием. Один раз Волынцев и вовсе сжег пару прихваток. Как это произошло — неизвестно по сей день. Стрешнев тогда только приехал к Акакию и с порога встретил его паникующим, в то время как на сковороде постепенно чернела крупная яичница. После того инцидента Александр настрого запретил Волынцеву готовить что-то помимо блинов и желательно без использования плиты. После завтрака Стрешнев позвал с собой Волынцева сходить за «долгожданной» посылкой, на что Акакий сразу согласился. — Слушай, а чего ты мне сразу не сказал, что ты, такой дурачок, отправил посылку в «старый» город? Тебе вот не лень туда переться? Друзья прошли уже половину своего города, когда Акакий начал ныть. «Старым» городом местные жители называли его северную историческую часть, откуда позднее (и по сей день) город стал расти на юг. Контраст между старой и новой частями существовал, иногда весьма странный. Так, обилие старых частных домов с совершенно небольшим количеством пятиэтажек (не выше) в старой части и обилие многоэтажек с редкими частными секторами или садовыми участками в новой — это ещё адекватно и логично. Но тот факт, что часто дорога в «старом» городе поддерживалась в состоянии лучшем, чем в отдельных микрорайонах нового… Как минимум Стрешнев не раз подмечал это. Тут же стоит отметить, что Волынцев и Стрешнев жили на южной окраине города, так что нытье Акакия, пожалуй, оправдано. — Слушай, — бодро отвечал Стрешнев, — ты так хочешь сидеть дома, пока на улице такая хорошая погода? Лето всё-таки, чего бы не погулять? С «лучшим другом», как ты выражался. Александр тихо посмеялся над утренней ошибкой Волынцева, чем вызвал недоумение у друга. Однако Акакий быстро сообразил, как можно ответить на колкость. — Слушай, — начал передразнивать шатен друга, — а ты действительно веришь, что концы антиутопии могут быть ошибочными? Александр от неожиданности вздрогнул, приостановившись перед Акакием, но мигом взял себя в руки и продолжил идти. Довольный собой Волынцев ухмыльнулся. — Ладно, — выдохнул Стрешнев, понимая, что Акакий от него не отстанет, — если тебя так интересует мое мнение... Я частично считаю, что мораль антиутопий и утопий может быть ошибочной, это ты верно подметил. «Нагло прочитав мою тетрадку», – в мыслях добавил Стрешнев. — Чисто теоретически возможно то, что на общество можно повлиять. Знаю, это самые искренние и наивные мои утопические мысли. Вот смотри. Насколько хорош наш мир сейчас? Ни насколько, паршив он. Сплошь розни, насмешки, низменные животные инстинкты (иначе назвать их язык не поворачивается). Словом, общество гниет как только может. Каковы те же подростки сейчас? Пьяницы, курильщики, наркоманы, потаскухи без мозгов. Тут я много лет уже убежден в том, что из них общество вырасти вряд ли может. Стадо безмозглых свиней и козлин – может, но не общество. В принципе, что я тебе объясняю, ты сам прекрасно можешь это наблюдать. Посмотри соцсети какой-нибудь ученицы пятого класса, адекватного мало увидишь. Если увидишь вообще. По мере рассказа Стрешнев, охваченный оскорблением всего живого, постепенно бесился. Несколько раз его лицо искривлялось в зловещей, надменной ухмылке. В такие моменты Александр часто ощущал себя выше прочих. Волынцев закатил глаза: зря он вообще спросил Стрешнева, ибо как его теперь успокоить? Акакий легонько дернул Сашу за рукав толстовки, но тот не реагировал. — Но вот представь, что в один день нашелся тот доброволец, что возомнил себя способным воздействовать своими словами и действиями на общество. Все общество. Возможно, он сразу рванул напролом и стал распространять свои утопические идеи в массах. Возможно, он решил действовать постепенно, начиная с себя любимого и своего окружения. Да, первый, скорее всего, ничего и не добьется. Второй, возможно, добьется, только гарантированно повлияет он лишь на свое окружение. Ладно, не гарантированно. Если его окружение адекватное и еще не сгнило, то, пожалуй, он сможет. И, быть может, эти его убеждения цепной реакцией пройдутся по окружениям его знакомых и так до бесконечности. Так на Земле распространится вакцина от гнили. — А если оба не смогут? — Акакий случайно высказал вслух свои мысли, чего сначала испугался, но затем осознал, что такая дискуссия его заинтересовала. — Весьма возможно. Весьма прискорбно будет, — оживился Стрешнев, заметив интерес друга. — Но если оба смогут? Нет ничего невозможного. Вот вдруг произойдет так, что все чудесным образом одумаются. Да, маловероятно. Но вероятность же есть. Оба помолчали около минуты. — А ты бы осмелился стать таким «добровольцем»? — спросил в шутку Волынцев. Александр тихо и многозначительно хихикнул. — Кто знает... По спине Волынцева прошелся небольшой холодок, особенно когда ему в глазах Стрешнева померещился странный блеск. Волынцев тряхнул головой, отбиваясь от навязчивых мыслей. — Мы пришли. Подожди меня тут. Через пару минут Стрешнев вернулся с небольшой коробкой. На вопросы Волынцева о содержимом посылки Александр ничего не отвечал либо отмазывался: — Небольшая безделушка, потом увидишь. До дома они шли то молча, то обсуждая различные жизненные ситуации. При этом оба неосознанно избегали продолжения недавнего разговора. Весь день Саша что-то мастерил, запершись у себя в комнате и не пуская Акакия. Обедали они вместе, но молча. На вечерней прогулке в парке (Волынцев настаивал на том, чтобы Саша погулял и отвлекся от своих дел, какими секретными и важными они ни были) Александр неожиданно для Волынцева произнес: — Передай всем нашим, чтобы как можно скорее явились к нам. Мне очень надо собрать вас всех вместе, чтобы кое-что сообщить и показать. Пожалуйста, Акаша. Акакий удивился, но выполнил просьбу без лишних вопросов. Встреча была назначена на раннее утро через два дня. В назначенное время на левом берегу протекавшей у города Клязьмы, ещё только просыпавшейся вместе с окружающим ее лесом, расположилась компания из шести парней разных возрастов, телосложений и национальностей. Все они некогда были объединены совместными усилиями Волынцева и Стрешнева в небольшую компанию, которая уже несколько лет проводит время вместе либо вживую, либо в сети. Александр стоял на самом берегу реки, рассматривая кирпичный, с белокаменными узорами и серебряными куполами, собор на другом берегу и виднеющийся вдали автомобильный мост, через который изредка шустро проезжали машины. Александр, любивший не только закаты, но и рассветы, наблюдал, как стены собора постепенно становятся рыжими от лучей восходящего солнца. Вдоволь налюбовавшись собором, Саша переводил взгляд на лес рядом с ним и продолжал любоваться самим рассветом. Макушки деревьев пылали в рассветном огне, потухающем со временем. Неподалеку от деревьев стояли пятеро друзей Стрешнева и молча рассматривали друг друга и окружающую их местность. — Ну, так, Санёк, че ты на собрал-то тут? Я зря, че-ли, из Питера к тебе гнал? Ща бы сидел с кентом и рубился в игры… — первым с небольшим недовольством прервал тишину самый высокий и крепкий участник компании — двадцатипятилетний Лукьяненко Август Евгеньевич. Ожидая ответ, он немного раздраженно отряхнул свои серые карго и красную футболку. Затем на Александра снова уставился ещё более недовольный правый зелёный глаз Августа (левый глаз его был полностью скрыт длинной бурой челкой). — Ну, Сань, чего молчишь? Я бы и грубее сказанул, но держусь пока. — Скоро все всё узнают, погодите. Все ли пришли? Александр на всякий случай еще раз осмотрел толпу и убедился, что все на месте. — Да все на месте, начинай уже, твою мать! — ещё более раздраженно крикнул Август. Тут к разговору присоединился ещё один паренек, самый молодой из всей компании. Он был одним из двух друзей-поляков Стрешнева, и звали его Яцына Лукаш Якович. Стоит отметить, что среди всех русых и шатенов в компании Яцына был единственным белобрысым, и цвет его волос идеально сочетался с темно-голубыми, практически синими, глазами. — Ребята, давайте не ссориться, — начал он успокаивать Стрешнева и Лукьяненко со своим сильным польским акцентом. — Саша, давай начнем. А то, боюсь, Август что-нибудь натворит… Александр подошел ближе к кучке своих друзей и, вздохнув, начал: — Что же, мои дорогие друзья. Я вас собрал для одного довольно-таки интересного разговора. Но, обещаю, награду за свою усидчивость и терпение вы получите. Необычную. — Ты тоже получишь от меня за свою нудную болтовню. Пощечину, необычную. — Август, закрой свой рот, — прикрикнул Стрешнев. — Итак, признайтесь, что вы думаете о современности? Нравятся ли вам современные мир, общество? Акакий молча покачал головой, надеясь на то, что Стрешнев прекрасно понимает его мысли. Остальные же решили высказаться. — Честно говоря, мне наплевать. Мне не мешают — я другим не мешаю, — таково мнение Лукьяненко. Лукаш, заикаясь и стесняясь, тихо пробубнил: «Оно какое-то агрессивное… И потому опасное». — Это довольно сложный вопрос. Что до меня, то я считаю, что можно и даже нужно уважать других, независимо от их личности. Ну… Только если они не являются действительно аморальными индивидуумами, с точки зрения морали, и больными с точки зрения психологии, — высказался двадцатичетырёхлетний Вуйчик Войцех Николаевич, второй поляк. В отличие от Яцыны, польский акцент у Войцеха выражен слабее, да и русский он знает получше. — Глупый вопрос! Мир и общество словно пейзаж! Если смотреть с нужного ракурса, они выглядят превосходно, несмотря на все недостатки. В самом деле, зачем вы видите в окружающем мире сплошь дурные черты, а потом жалуетесь на несправедливость? Вот видели бы вы сербские пейзажи!.. Эти слова произнес главный оптимист компании — серб Крстивоевич Брато Лазаревич. Хоть он и не был высок, как большинство сербов, но его грубое лицо, карие глаза и аккуратно уложенные черные волосы сразу выдавали балканскую национальность Крстивоевича. Чем-то он был похож на среднестатистического турка, однако если Брато принимали за турка вместо серба, то он сильно злился. После эмоциональных и радостных слов серба какое-то время компания стояла молча. — Ладно… Это ожидаемо, — ответил за всех Стрешнев. — Ладно, ближе к делу. Возможно, из моего предыдущего вопроса сразу стало ясно, что я хочу предложить вам всем. Стрешнев замолчал, мысленно подбирая слова. — Я бы хотел, чтобы мы все объединились и попробовали вразумить хотя бы свое окружение. Вразумить их так, чтобы они подняли свои ленивые задницы и начали делать что-то полезное для мира и общества, а не для себя. Мы бы могли назваться Фиксейской Командой, по моему псевдониму… Рядом со Стрешневым тихо засмеялся Лукьяненко: — Сань, а ты уверен, что мы сможем че-то поменять? Мне вот, может, нахер не нужна эта ваша миротворческая кучка. Хрена я должен кого-то менять ещё? Сам пусть за собой следит. Александр закатил глаза и повернулся к Августу: — Слушай, Август, тебя никто не заставляет. Не хочешь — иди, ты свободен. Очередной спор Лукьяненко и Стрешнева прервало робкое согласие Яцыны, за которым последовали согласия Вуйчика, Волынцева. Крстивоевич хоть и не сразу, но согласился: — Я только рад заряжать других своим оптимизмом и добротой. Знаете, вот у нас в Сербии все такие душечки… Лукьяненко же так и продолжал упрямиться, но уходить не собирался, ибо слишком заинтересовался продолжением речи Александра. — Итак, раз все… Точнее, почти все, — Стрешнев косо посмотрел на Августа, но тот лишь отвел взгляд. — Короче, раз почти все согласны, то я хочу показать вам кое-что. Александр достал из кармана джинсов небольшое голубое стеклышко в позолоченной оправе на цепочке и поднял максимально высоко над головой, позволяя всем увидеть вещицу. — Оглядитесь вокруг, — компания посмотрела по сторонам. — По-вашему мнению, сейчас окружение достаточно яркое? Охватывает ли вас эйфория? — Лично я вижу только недовольного Августа, — тихо сказал Лукаш. — Да забей ты на него, — произнес сквозь зубы Стрешнев. — А теперь посмотрите через это стекло. Заметна ли разница? Если да, то мы должны сделать так, чтобы мир выглядел так и без него. Если нет, то вы уже достаточно счастливы, и при этом вы — Брато. — Почему-то через это стеклышко наш бука Август выглядит добрее и не хочет снести башку Саше, — отметил Войцех. Август посмотрел на Вуйчика, после чего недовольно сложил руки на груди и повернулся спиной ко всей толпе, намереваясь уйти. Немного подумав, Лукьяненко пошел прочь от шумной «кучки». Его путь был недолгим. — Поздравляю вас, теперь мы единая Команда, — заключил Александр, получив обратно стекло. — Или Коалиция, кому как нравится. Можете быть свободны. Эх, как же прекрасно иногда видеть мир иначе, даже через эту безделушку. Стоило Александру поднять «безделушку» повыше и взглянуть через нее на небо, как все вокруг исчезло: и собор, и Клязьма, и новоиспеченная Коалиция — одним словом, все, что только что было рядом. Стрешнева словно чем-то оглушили и вырубили. Последнее, о чем он подумал — слепота из-за взгляда, что вряд ли было возможно. Последнее, что он услышал — стук колес проезжающего вдали поезда и прежде незаметный щебет птиц. Этот инцидент произошел пятого июня две тысячи двадцать пятого года.