Я вас никогда не забуду…

      Школа была местом, где время текло иначе. Для одних — слишком быстро, наполненное звонким смехом, списанными домашками и первыми робкими симпатиями. Для других — мучительно медленно, каждый день растягиваясь в монотонную ленту уроков, тихих столовых и одиноких прогулок по пустынным коридорам. Чарльз Эйлер принадлежал к последним. Его жёлтые глаза, цвета старого мёда или спелой пшеницы, были его самой выдающейся чертой. Они видели мир с пугающей чёткостью. Он мог с одного взгляда определить расстояние до доски, вычислить траекторию полёта бумажного самолётика и заметить малейшую неточность в решении задачи на графопроекторе. Эти глаза видели всё, кроме того, что происходило в сердцах окружающих. Его лучшим другом был Винсент. Если Чарльз был золотым мальчиком — безупречным в учёбе, собранным, немного холодным, — то Винсент был его тенью. Весёлый, ироничный, с лёгкой небрежностью в одежде и лёгкостью в общении. Он был тем, кто переводил непонятные для других идеи Чарльза на человеческий язык, тем, кто одним своим присутствием делал чёрно-белый мир Чарльза чуть более цветным. А потом была Анри Уорхол. Она ворвалась в его размеренную вселенную как ураган, состоящий из красок, хаоса и неподдельного, почти детского восторга перед миром. Её русые волосы были вечно растрёпаны, форма — неизменно испачкана краской или чернилами, а в глазах, казалось, жили сразу несколько человек, и все они смотрели на тебя одновременно. Она пыталась с ним заговорить. Подходила на переменах, задавала странные вопросы, показывала свои рисунки — сюрреалистичные, пугающие и прекрасные одновременно. Чарльз отмалчивался, его жёлтые глаза с лёгким недоумением скользили по этому живому воплощению энтропии. Чарльз не был в ней уверен. Анри нарушала его главный принцип — порядок. Она была непредсказуемой переменной в его идеально выстроенных уравнениях. Всё изменилось в один день, который разделил жизнь Чарльза на «до» и «после». Винсента нашли на асфальте его же дома. Воспоминания.. ведь он сам его отпустил. А он просто ушёл, оставив после себя оглушительную, всепоглощающую тишину. Для Чарльза мир остановился. Золотой мальчик потускнел в одно мгновение. Теперь его жёлтые глаза, обычно такие острые, смотрели в пустоту. Он продолжал ходить в школу, отвечать на уроках, делать домашние задания — но это был автомат, движимый инерцией. Его внутренний механизм был сломан. Одноклассники не знали, как с ним быть. Учителя говорили с ним шёпотом, с жалостью в глазах. Чарльз ненавидел эту жалость. Он отгораживался от всех стеной молчания, уходя в себя, в свою боль, которая была единственным, что он теперь чувствовал. И только одна девушка не испугалась его тишины. Анри. Она не лезла с утешениями. Не говорила, что «всё будет хорошо». Она просто была рядом. Молча сидела с ним на одной скамейке в школьном дворе. Клала перед ним на парту его любимую шоколадку. Иногда она говорила что-то, не о раскапывание его проблем, а о чём-то отвлечённом — о новой выставке в городе, о странной форме облака за окном, о книге, которую прочла. Сначала он её не слышал. Его разум был заполнен белым шумом горя. Но постепенно её тихий, спокойный голос стал доноситься до него, как далёкое радио сквозь помехи. Приступ паники случился с ним через месяц после смерти Винсента. Он был в школьной библиотеке, пытаясь найти книгу, которую они хотели прочесть вместе. И вдруг его охватила такая волна отчаяния и ужаса, что мир поплыл. Воздух стал густым, как сироп, сердце заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Он схватился за стеллаж, пытаясь удержаться на ногах, и издал странный, сдавленный звук. И тут же рядом возникла она. — Чарльз, — её голос был твёрдым, но негромким. — Смотри на меня. Его дикие, полные ужаса жёлтые глаза встретились с её многослойным взглядом. В её глазах не было паники. Была лишь спокойная, неколебимая уверенность. — Дыши, — сказала она, положив свою ладонь ему на грудь. Её рука была тёплой. — Медленно. Вдох… и выдох. Со мной. Он пытался, но дыхание срывалось. Она продолжала говорить, её голос был ровным, как метроном. Она заставляла его дышать в такт ей. Минуту. Две. Пять. Постепенно мир начал возвращаться в фокус. Дрожь в руках утихла. — Всё, — выдохнул он наконец, отшатнувшись от неё. Ему было стыдно. Унизительно. Он, всегда всё контролирующий, потерял контроль над собственным телом. — Ничего страшного, — просто сказала она. — Со всеми бывает. С этого дня она стала его тайным хранителем. Она каким-то шестым чувством узнавала, когда на него надвигается очередная волна. Она находила его в пустых классах, в туалетных кабинках, на заднем дворе школы. И каждый раз её спокойное «дыши» становилось его якорем. Но однажды она нашла его не в панике, а за странным занятием. Он сидел в кабинке туалета, и на его левом предплечье алела свежая, ровная линия. В руке он сжимал лезвие от канцелярского ножа. Анри не закричала. Не вырвала лезвие. Она медленно подошла к нему. — Зачем? — тихо спросила она. Он не смотрел на неё. — Чтобы чувствовать. Чтобы боль здесь, — он ткнул лезвием в свою рану, — была громче, чем боль здесь. — Он приложил окровавленную руку к груди. Анри молча вынула из своего вечно переполненного рюкзака влажную салфетку, пластырь и маленький пузырёк с перекисью водорода. Она аккуратно обработала рану. Её пальцы, испачканные краской, были на удивление ловкими и нежными. — Глупо, — прошептала она, заклеивая порез пластырем с рисунком — маленькими кроликами. — Ты же самый умный человек, которого я знаю. А поступаешь как… как ребёнок, который не знает другого способа справиться с болью. — А какой есть? — с вызовом спросил он, впервые за долгое время глядя на неё прямо. — Пережить, — просто ответила она. — Просто продолжать дышать. День за днём. Пока не станет хоть чуточку легче. Она стала перевязывать его раны. И не только физические. Она была единственным человеком, с которым он мог молчать и не чувствовать себя одиноким. Она была тем, кто напоминал ему, что за пределами его боли всё ещё существует мир. Но его собственная рана была таким чёрным солнцем, что её свет затмевал всё вокруг. Он был настолько поглощён собственным горем, что не видел, что происходит с ней. Анри Уорхол тоже носила в себе боль. Её отец только недавно ругался на нее. Её мать ушла с братом к родне, не выдержав постоянных ссор. Анри жила в доме на окраине города, где по ночам слышался скрип старого дерева и пьяные крики отца. Школа и её искусство были её спасением. А потом появился Чарльз. Сначала — как объект любопытства, потом — как навязчивая идея, а затем — как человек, которому она не могла не помочь. Она видела его боль, его одиночество, его потерянность. И в помощи ему она находила смысл, отвлекающий от её собственных проблем. Но отдавать, ничего не получая взамен, — истощает. Она замечала, как его жёлтые глаза скользят по ней, не видя. Как он никогда не спрашивает: «А как ты?». Как он принимает её заботу как нечто само собой разущееся, как восход солнца. Она, всегда такая шумная и экспрессивная, начала замыкаться в себе. Её смех стал тише и реже. Её яркие, безумные картины, которые она раньше показывала Чарльзу в надежде вызвать хоть какую-то реакцию, сменились мрачными, угловатыми эскизами, которые она тут же рвала. Она перестала носить свои пёстрые, несочетающиеся наряды, сменив их на простые серые. Она по-прежнему приходила к нему, когда ему было плохо. По-прежнему сидела с ним в тишине, держала его за руку во время приступов, перевязывала его раны. Но делала это молча, механически. Огонь в её глазах, тот самый, что когда-то привлёк Винсента и раздражал Чарльза, постепенно угасал. Однажды, после особенно тяжёлого дня, когда её отец устроил дома скандал и разбил посуду, она пришла в школу с красными, заплаканными глазами. Она надеялась, что Чарльз заметит. Спросит. Хоть что-то. Он прошёл мимо, уткнувшись в учебник. Его жёлтые глаза были пусты. В другой раз она попыталась заговорить. — Чарльз, мой папа… он вчера… — Анри, прости, — перебил он её, даже не взглянув. — Я не могу сейчас. У меня в голове… каша. Она сжала губы и кивнула. «Каша». Его боль всегда была важнее. Его горе — настоящим. А её — просто мелочными проблемами, не стоящими внимания. Он стал называть её «серая». Однажды он так и сказал: — Ты какая-то серая в последнее время, Уорхол. С тобой всё в порядке? Она посмотрела на него с таким недоумением и такой глубокой, запредельной усталостью, что ему на мгновение стало не по себе. — Всё в порядке, Эйлер, — солгала она. — Просто устала. Он поверил. Вернее, не стал вникать. Его собственные демоны выли слишком громко. Мысль о том, чтобы уйти в мир иной, приходила к ней и раньше. Но раньше её останавливало многое — искусство, надежда, мысль о том, что где-то есть другой, более яркий мир. А теперь её останавливал только он. Чарльз. Мысль о том, что ему будет больно. Что он не справится без неё. Но что, если он и не заметит её исчезновения? Что, если для него она уже стала призраком? Эта мысль была самой страшной. Они не виделись несколько дней. Анри не было в школе. Сначала Чарльз даже не заметил. Он был погружён в очередной виток депрессии, в воспоминания о Винсенте. Но к третьему дню его странным образом начала отвлекать тишина. Отсутствие Анри было более громким, чем её присутствие. Не было её тихих шагов рядом на перемене, не было запаха масляной краски и растворителя, который всегда витал вокруг неё, не было её молчаливой фигуры на соседней парте, когда ему нужно было просто, чтобы кто-то был рядом. Тревога, поначалу смутная и неоформленная, начала разгораться внутри него, как тлеющий уголёк. Что-то было не так. В его разрушенном, но всё же привычном мире возник сбой. Он попытался позвонить ей. Телефон был выключен. Он спросил у одноклассников — никто ничего не знал. Тогда он полез в свой телефон и нашёл её адрес. Она вписала его ему когда-то, в один из своих светлых дней, с пометкой «На случай если заскучаешь по моему лицу». Её дом был на самой окраине города. Старый, с облупившейся краской. Воздух вокруг пах сыростью и заброшенностью. Чарльз почувствовал странный укол стыда. Он никогда не интересовался, где и как она живёт. Дверь ему открыла пожилая соседка, выглянувшая из своей квартиры.— Вам кого?— Анри Уорхол.— А, эта… — женщина махнула рукой в сторону лестницы на чердак. — Там её каморка где она постоянно прячется. Только что-то давно не слышно её. Тишина. И её папаша вчера ушёл, кажется, запил снова. Чарльз медленно поднялся по скрипучей, почти вертикальной лестнице. Дверь в её комнату была не заперта. Он толкнул её. Комната была крошечной, но в ней царил творческий хаос. Повсюду были картины — прислонённые к стенам, стоящие на полу. Одни — яркие, полные жизни, с летающими китами и поющими планетами. Другие, более свежие — тёмные, мрачные, на одном был изображён человек, падающий в бездну, на другом — девочка, смотрящая на своё отражение в луже, которое постепенно таяло. Мольберт стоял пустой. Воздух был спёртым и пыльным, пахло краской и чем-то ещё… сладковатым и тяжёлым. И тогда его взгляд упал на центр комнаты. На старой, массивной люстре, свисавшей с низкого потолка, висела Анри. Она была одета в своё простое серое платье. Её босые ноги едва касались пола. Голова была неестественно склонена набок, её волосы закрывали лицо. Рядом лежал опрокинутый табурет. Время для Чарльза Эйлера остановилось. Звуки мира — гудение машин за окном, крики детей на улице — исчезли. Осталась только оглушительная тишина, разрываемая оглушительным же стуком его собственного сердца. Сначала — отрицание. Нет. Это не она. Это одна из её мрачных инсталляций. Сейчас она выскочит из-за двери со своим заразительным смехом и скажет: «Развеяла твою скуку, Эйлер?» Но неподвижность тела была ужасающе, абсолютно реальной. Потом пришло холодное, методичное осознание. Он подошёл ближе. Его ноги были ватными. Он увидел синеву на её шее, неестественную бледность кожи. Он увидел, как слабый сквозняк из окна раскачивает её тело, словно маятник, отсчитывающий последние секунды его старой жизни. И тогда, наконец, его мозг, всегда такой логичный и аналитичный, выдал самое страшное уравнение. Винсент + Анри = 0. Он потерял их обоих. Только Винсента он потерял.. внезапно? Хотя, он все мог предотвратить. Анри же он терял медленно, день за днём, и был слишком слеп, чтобы это заметить. Он так усердно горевал о мёртвом друге, что забыл о живой подруге. Он так тщательно перевязывал свои собственные раны, что не увидел, как истекает кровью она. Его жёлтые глаза, наконец, увидели. Они увидели незаконченную картину на мольберте — два силуэта, разделённые пропастью. Один — жёлтоглазый, окружённый цифрами и формулами, как колючей проволокой. Другой — разноцветный, но его краски стекали на пол, образуя лужу у его ног. Он увидел смятый на полу листок. Он поднял его. Это был её почерк, неровный, торопливый. «Я думала, что если буду достаточно яркой, ты меня заметишь. Потом я подумала, что если буду достаточно тихой, ты услышишь мою боль. Но ты видел только свое. Слышал только свою тишину. А я так устала быть невидимой. Не подумай что все это именно из-за тебя, нет, просто давно собиралась из-за семьи, а потом уже подвернулся шанс.. но я и правда желала быть услышанной. Прости. И прощай». Чарльз прочёл эти строки. Прочёл ещё раз. И ещё. Каждое слово вонзалось в него, как лезвие. Он был не просто слепым. Он был эгоистом. Он был палачом. Он упал на колени перед тем, что осталось от самого светлого, самого тёплого существа в его жизни. И стена, которую он так тщательно выстраивал все эти месяцы, рухнула. Из его горла вырвался нечеловеческий звук — не крик, а стон, полный такого отчаяния, такой вселенской боли, что, казалось, сама комната содрогнулась. Он рыдал. Он царапал руками пол, его тело выгибалось в немом крике. Он рыдал по Винсенту. Он рыдал по Анри. Но больше всего он рыдал от осознания собственной вины. Он мог это предотвратить. Он должен был это предотвратить. Он так долго думал, что главное — это помнить и скорбеть о тех, кого забрала смерть. Но он ошибался. Потому что самые страшные потери — это те, которых можно было избежать. Он сидел на полу в её комнате, среди красок и незавершённых картин, и понимал, что его собственная жизнь теперь тоже была незавершённой картиной. Главный цвет, без которого всё теряло смысл, потух навсегда. И виной тому был он. Со своими жёлтыми, ничего не видящими глазами. Он поднял голову и посмотрел на её безжизненное тело, всё ещё раскачивающееся на люстре. И в этот момент он понял, что его боль от потери Винсента была лишь ссадиной по сравнению с этой ампутацией души. Он не просто потерял Анри. Он её убил. Своим равнодушием. Своей слепотой. И это было наказание, с которым ему предстояло жить. До конца своих дней.