1
21 ноября 2025 г., 23:56
Сменится круг,
Мы вцепимся вновь в него.
Я точно был глуп.
В новом вряд ли получится.
Сменится круг,
Не вцепимся вновь в него.
Был ли я тут?
Помню, вроде бы
(c) сменится круг — лампабикт
У него новое имя и старая судьба. Его теперь зовут по-модному. Переиначенное имя из прошлой жизни. Когда-то его звали Иудой. Сейчас его зовут Джудасом. Когда-то его звали Искариотом. Сейчас у него нет фамилии, только странный набор неизвестных символов. Когда-то его звали предателем. Предателем же его зовут и сейчас. У него все то же лицо, все те же неизвестного цвета глаза, покрытые мутной пленкой хрусталика, все тот же шрам на шее и та же жгучая боль от серебра. Джудас привык. Привык к своему новому имени, привык к новому жилью, привык к тому, что все меняется. Не привык к своей новой мессии. Когда-то его звали Иисусом. Сейчас его зовут Джизасом. Когда-то его звали Христом. Сейчас зовут Крайст. Джудас хмыкает в себя — “Джизас Крайст”, будто рэпер. Джудас не пользуется монетами. Старается тут же перевести на карту или обменять на какую-то мелочь вроде жвачки. Джудас не носит кофты с высоким горлом и цепочки — они его душат. Джудас ненавидит жару, ненавидит песок и лысеющие деревья. Джудас, возможно, ненавидит все. Он встречает Джизаса (тогда еще ему неизвестного) возле хипстерской кофейни на окраине города, куда отвозит последний заказ, надеясь, что в запакованном свёртке не окажется каких-нибудь наркотиков. Тот представляется то ли менеджером, то ли администратором этой богодельни, забирает у него заказ, и Джудас мелочно радуется и выдыхает, когда видит в развёрнутой посылке капсулы для кофемашины. Внимание от поблёскивающего торца коробки отвлекает тихое “кхм-кхм”. Джудас поднимает глаза. — Это на чай, — ему протягивают горсть ненавистных посеребрённых монет. Джудас пересчитывает. Тридцать. — Извини, больше налички нет, я на мели. — Все нормально, — а воздух в горле застревает. Джудас, как душевнобольной, пялится на грязноватые серебряные монетки, звякающие, когда он сжимает ладонь. Он ведь не предаст. Ни за что. Точно не в этот раз. — Я Джизас. — Мне неинтересно, — чересчур резко отвечает Джудас и резко поднимает взгляд, до этого прикованный к чёртовому серебру. — Джизас? — Джизас. А что? — Ничего, — Джудас, было, поворачивается, чтобы уйти, опускает руку в карман, монеты с тихим позвякиванием падают в глубины ткани. Медлит. Разворачивается. — Джудас, — и возвращается к двери. Останови меня, пожалуйста, Господи мой Боже, останови. Окликни, заставь вернуться, я так не хочу снова тебя терять. Джизас молчит. Джудас толкает дверь, китайский колокольчик на ней звонит чересчур громко. У Джудаса стреляет висок. Дверь закрывается, как только он выходит. Оборачивается. За мутным стеклом Джизас стоит, зажимая рот рукой. Джудас уходит. Надевает раздолбанные наушники, включает старый mp3-плеер — так привычнее. В руке щелкает зажигалка, помятая сигарета чуть подтлевает на конце. Джудас отрывает фильтр. Закашливается от первой затяжки. В наушниках Фредди Меркьюри завывает своей матери о каком-то убитом человеке. Джудасу, как там, хочется совсем никогда не рождаться. Ни тогда — в Древней Иудее в одной из южных провинций, ни сейчас — на севере дождливой Англии. Злополучные тридцать монет в правом кармане позвякивают при каждом шаге. Джудасу невозможно хочется их выкинуть к чёртовой матери, но ему слишком нужны деньги. До дома он едет на полуразваленном автобусе с запотевшими стеклами. Чуть не пропускает свою остановку. Всё-таки выскакивает почти на ходу под гневные крики водителя. Дышать промерзлым воздухом тяжело. Лёгкие требуют свободы, усиленно просят жизни, а на шее будто снова затягивается петля. Джудас развязывает шарф. Дышать на мгновение легче. Шея тут же мёрзнет, но лучше мёрзнуть, чем задохнуться. Джудас искренне надеется, что больше никогда не встретит этого человека (человека ли?). Надеется, а сам лезет в Твиттер, вбивая буквы злосчастного имени. Джизасов в этом мире не то чтобы много. Пара каких-то Хесусов из Испании, фанатеющих по футболу, бесконечное множество аккаунтов с одинаковыми слоганами: “Иисус любит тебя!” — Джудас пролистал их все и только больше убедился, что на него это правило не распространяется — ещё несколько Хесусов (вот же испанцы религиозные)... Взгляд цепляется за внезапно знакомое лицо на аватарке. Фотография явно старая, сделанная как будто в семидесятых, как будто на плёночный фотик, но это правда он. Джудас заходит на аккаунт. Там репосты каких-то волонтёрских акций, фотографии с рейвов (вот уж от кого-кого, а от него такого Джудас не ожидал), какая-то приторная белиберда, миллионы мемов с котятами, пожелания доброго утра и спокойной ночи… Почему-то Джудас читает всё. Изучает каждую чёрточку в каждом посте. Каждый репост, каждый лайк и комментарий, каждый пиксель в аккаунте давно знакомого незнакомца. Руки невольно дёргаются и на одном из постов загорается розовое сердечко. Джудас вздрагивает, вот чёрт! Тут же судорожно нажимает на экран, чтобы убрать эту злополучную метку и чуть не делает хуже, ошибаясь и почти нажимая на репост. Вот бы не заметил… Джудас набирает воздух в лёгкие. Снова закуривает, делает пару затяжек и роняет сигарету на слякоть, прямо в лужу. Великолепно, Джудас! Верх ловкости, тебе бы в цирк! Разве что клоуном — думает Джудас. Шторка уведомлений на еле горящем экране мигает и сверху высвечивается сообщение в Твиттере. От Джизаса. Б л я т ь. У Джудаса ноги становятся ватными. Садится на ближайшую скамейку и дрожащими пальцами, только с третьего раза попав по нужному месту, открывает сообщение. “Привет. Извини, если отвлекаю по пустякам, но это не ты сегодня доставлял заказ в кофейню возле парка с фонтаном? Если нет, просто проигнорируй это сообщение”. Джудас на время забывает, как дышать. Пальцы сами набирают ответ: “Привет, это я, да”. Ещё несколько раз перечитывает предыдущее и отправленное. “Я, да”. Яду. Сейчас только яду. Как в сраных шекспировских пьесах. На ночь он не молился, а по состоянию души подходит только на Йорика. “Мне кажется, я где-то тебя видел до этого”, — новое сообщение пиликает богомерзким звуком. “У меня такое же ощущение”, — бездумно отвечает Джудас. Он знает, почему. Они виделись. Каждый век. Каждые сто лет видятся. И каждый раз всё кончается одинаково. Каждый раз ровно тридцать. Каждый раз веревка и смерть. Джудас знает каждую партию в этих человеческих шахматах — вот сейчас ход сделает чёрный слон, открывая путь ферзю, следующими ходят белые и король по ошибке подставляется под мат. Джудас давно все последовательности выучил и надеется, что хотя бы Джизас о них не помнит. “Хочешь встретиться?”, — висок снова простреливает секундной болью. Джудас вскрикивает. “Хочу. Когда?”, — какой же ты беспросветный идиот, Джудас! “Завтра, в 12, в парке, возле фонтана”. Джудас в ответ шлёт смайлик с пальцем вверх. На слова не остаётся силы. Сказать пресловутое “хорошо” слишком сложно. Написать ещё сложнее. Потому что ничего не хорошо. Потому что Джудас знает, что им не суждено выжить. Потому что знает, что потом будет знакомый сюжет — деньги, поцелуй, петля, крест. Джудас идёт спать. Всего несколько часов, больше он не сможет. А если и сможет, то лучше это не сделает. Вероятно, его стошнит, вероятно, он захочет удариться головой об стену. К чувству вины он привык. Сложно не привыкнуть, живя с ним две с лишним тысячи лет. Научился подстраиваться. Если для того, чтобы не упасть в пучину страшных мыслей, нужно не спать — что ж, пусть так, это издержки производства. К тому же, нормальной жизни он не заслужил. И процентов девяносто девять, что не заслужит никогда. Утром холодно. За окном снег мешается с дождем и превращается в липкую слякоть. Мразотно. Надо собираться. Опаздывать не хочется. Честно, вообще не хочется идти, но лучше не идти, чем опоздать. Особенно к... Как там его теперь? Джизасу. В наушниках барахлящим звуком отдается System of a down. Песня абсолютно отражает мысли. Город и правда токсичен. Причем токсичен медленно, как тяжёлый металл. Копится-копится-копится, заполняет кровь, зажимает рот, пока не кончается кислород. Пока не перестаешь дышать, пока не отказывают печень и почки, пока мозг не растворяется в этом яде. Джудас на терминальной стадии отравления. Его ударить — истечет ртутью-свинцом-кадмием. О свинце он знает не понаслышке. Раньше, лет двести назад был в шаге от того, чтобы пустить его в висок. Но судьбу не исправишь. Револьвер дал осечку. Все шесть раз. И все произошло снова — деньги, поцелуй, петля, крест. Возле фонтана шляется белая фигурка. Дрыщавая, нервная, сгорбленная. От прежнего мессии нет и следа. Может, Джудас ошибся? — Ты пришёл, — Джизас то ли улыбается, то ли кривится в страхе. — Я думал, что не придёшь. — Хотелось, — честно признается Джудас. — Но я обычно выполняю обещания. — Знаю, — Джизас вдруг меняется. Смотрит чересчур серьезно. У Джудаса от такого взгляда мурашки по спине. — Я знаю, кто ты, Джудас. Я знаю, как давно ты здесь, знаю, о чём ты сейчас думаешь, знаю, что через три года ты снова меня предашь, а потом, не выдержав, повесишься в своей квартире, за окном которой уже тридцать лет растет осина. Я знаю, что ты до сих пор винишь себя, знаю, что не можешь спать, знаю, что это тебя гложет. Знаю, что ты боишься и бежишь от своих мыслей. Знаю, что проводные наушники душат тебя по ночам, потому что ты не можешь спать в тишине. Знаю, что каждый вдох дается тебе с трудом, а ты снова и снова травишься дешёвыми сигаретами. Знаю, что по венам у тебя давно течет мертвая свинцовая кровь, потому что ты не веришь в ее жизнь. Я знаю это, как знал сто, двести, триста, тысячу, две тысячи лет назад. У нас есть три года, прошу, давай проживём их, не думая об этом. Я могу забрать твою память, но не могу забрать свою, позволь мне хотя бы три года любить тебя честно и искренне, как я любил всегда. Позволь мне дышать тобой, жить тобой, не бояться любить и касаться. Я умру через три года, а ты умрёшь вместе со мной. Пожалуйста. Разреши мне быть с тобой это несчастное короткое время. Джизас, кажется, почти надрывается, но где-то внутри. Снаружи он всё такой же, ничуть не изменившийся с их прошлой встречи. Всё те же вьющиеся волосы, рванные на концах, щетина на щеках, голубые, почти морские глаза, смотрящие куда-то внутрь. Эти глаза всегда его выдавали. Всегда показывались сквозь блаженную улыбку, стреляли в самое сердце и умоляюще просили уйти. Уйти вместе, спрятаться, забрать от толпы и молчать. Хочется снова. Снова сбежать ото всех, в том числе, от самого себя. Спрятаться где-то в тени заброшенных переулков и старых развалин. Снова зажать ладони в руках, не отпускать ни за что, даже если будут разрывать. Джудасу так осточертел этот божественный план… Так осточертело бояться монет и веревок, дёргаться от каждого встреченного священника, будто именно он позже протянет ненавистные деньги. Джудасу бы вцепиться в руки и прижаться к плечам, ему бы любить, любить без знания, без цели, без чёртового обратного отсчета. Без осины за окном. В кои-то веки жить не из какого-то желания перебить задуманное, а из любви. Только из любви и не более. Как же разорвать этот круг? Джудас молчит. Но знает, что Джизасу слов не нужно. Сегодня длинная ночь. Зимнее солнцестояние. Джудаса клинит. Меняется круг и, может, это повод начать сначала? Скоро станет светлее. Джудас знает, но что-то не позволяет снова этому поверить. Он уже был в этой точке. Уже ошибался, за светом снова приходила тьма. Снова душила плотной петлёй, снова с каждым вдохом только забирала кислород. Однажды он выжил и это было хуже всего. Жить, зная, что убил. Умирать, зная, что убитый жив. Он был глуп, наивен и жалок. — Я не знаю... — он наконец выдавливает из гортани слова. — Я хочу, очень, правда хочу, но потом ведь будет только хуже... С высокой скалы падать больнее, чем с самого низа. — Падая со скалы, больше шансов быть спасённым, — парирует Джизас и оплетает пальцами джудасово запястье. — Не нужно меня спасать. Это бесполезно. — Всех можно спасти. В первый раз ты сам отказался идти со мной, — Господи, пожалуйста, замолчи! Джудас не хочет об этом вспоминать, не хочет думать о том первом круге. — Можешь принять другое решение сейчас. — Я не заслуживаю, — честно признается Джудас. — Меня нельзя спасти. — Можно, если ты этого захочешь. — Я не хочу. — Хорошо. Тогда давай просто жить. Может, однажды ты поймёшь, что ты заслуживаешь счастья. Может, однажды я смогу смотреть тебе в глаза и не бояться смерти. Джудас смотрит, усердно стараясь не задрожать. Новый круг вряд ли принесет что-то новое. Джудас отчаянно за него цепляется, как будто эта смена — единственное, что осталось стабильным. В новом кругу вряд ли получится. Но, может, стоит попытаться?
