Я расцветаю в холоде

«…Вот и сегодня натворил дел. В порыве сжег все перья для письма, что оказались под рукой. И пергамент заодно. Отвечать матери становится все труднее — приличные слова уже не подбираются, а писать неприличные… Чтобы потом слушать нравоучения от Лили: "Так нельзя, Сириус"? Так можно. Если твоя мать — склочная и окончательно обезумевшая ведьма. Но нашей красотке из любящей семьи этого ведь не докажешь. Проклятье, я снова закипаю. Всегда был импульсивным и вспыльчивым — прям напасть, а не характер. Джеймс на третьем курсе сострил, что у меня даже метла меж ног загореться способна. Дрянная шутка, абсолютно несмешная — но прицепилась хуже клеща. До сих пор ее слышу. От парней… да и Лили посмеивается. Вот как всегда! Всего один раз оплошал — а клеймо навеки! Боги, ну нет мне никакой пощады, да? Обречен страдать как от собственного характера — спасибо моей исключительно невыносимой родословной — так и от подтруниваний со стороны друзей. Да и дьявол бы с теми перьями… Просто боюсь однажды сорваться так, что уже не отыграть назад.»

***

Гарри неизменно пробирает до дрожи тот момент, когда Драко запрокидывает голову и рвано выдыхает, словно пытаясь удержать стон силой воли. И когда его пальцы — эти длинные, изящные, упрямо-прекрасные пальцы — судорожно хватаются за все подряд. Лучше всего — за простыни или край стола. Совершенно потрясающе — когда вцепляются в волосы Поттера. Как сейчас. Попытки Малфоя сохранять подобие сдержанности на пике удовольствия забавляют и распаляют еще больше. Поттер усмехается и мягко прикусывает обнаженное плечо Драко, двигаясь глубже, чем планировал. Почти грубо. В ответ — тихое шипение вперемешку с руганью: в исполнении Малфоя это сродни одобрению. За окном валит обильный снег — как и последние пару недель. В Дурмстранге настоящая зима приходит еще осенью и остается надолго — с вьюгами, звенящим холодом и ночами, что кажутся бесконечными. Но весь этот мороз остается по ту сторону древних каменных стен замка, похожего скорее на крепость, чем на школу. Здесь же — жар, плотный и невыносимый. Полумрак, рассеянный угасающим огнем в камине. Шелест постели. Сбитое дыхание. Шепот, растворяющийся в хрипах и сдавленных звуках. Гарри старается быть медленным. Нежным. Он будто растягивает время руками, пытаясь удержать его от распада, от наступления следующего дня. Что-то внутри отчаянно цепляется за этот миг — единственный, где мир прост, где существует только одно обязательство: доставить удовольствие человеку под ним. И Поттер не только не против, но и совершенно этому рад. Драко выгибается, пальцы разжимают волосы Поттера, потом падают на простыню. Его спина, влажная от легкой испарины, светится в полумраке — и уже у Гарри срывает дыхание. Рельеф напряженных мышц, лопатки, едва заметные родинки под левым плечом… Господь. Гарри сейчас точно сорвется. Он делает пару почти неконтролируемых движений и резко замирает, запрокидывая голову и выдыхая со свистом. Пальцы сжимают бока Драко, удерживая себя в миге хрупкого равновесия — всего в шаге от конца. Тело Малфоя дрожит, отзываясь на каждое прикосновение, словно натянутая струна. Гарри улыбается и медленно наклоняется, касаясь грудью его спины. — Повернешься?.. — просит он хрипло, влажными губами скользя по напряженной шее. «Хочу видеть твое лицо. Пускай и пропаду мгновенно, но к черту». — М-м… Во время секса Драко теряет способность к членораздельным ответам, уходит в ощущения так глубоко, будто внешнего мира просто не существует. Первые разы это сбивало Гарри с толку, почти пугало. Теперь — до странного умиляет. — Драко… — шепотом зовет он, скользнув языком по уху. Ладони Поттера перемещаются на грудь блондина, захватывая того в объятья. — Слышишь?.. Повернись. Ответ приходит не словами — коротким, неохотным кивком. Гарри хмыкает, мягко выходит из него и чуть отстраняется, наблюдая, как Драко перекатывается на спину. Стальной взгляд скользит по его лицу, но тут же исчезает под полуприкрытыми веками. Руки находят плечи Поттера вслепую и рывком тянут вниз. Дерзости ему точно не занимать. Гарри с хриплым смешком опускается, упираясь ладонями по обе стороны от головы Драко. Освещенная огнем линия его ключицы манит, и Поттер покрывает кожу короткими поцелуями, сдерживая почти неподконтрольный звук восхищения от близости их тел. Сколько раз они уже спали друг с другом — а для Гарри это все еще как впервые. — Не тяни, — требует Малфой, демонстративно дернув бедрами вверх. — Торопишься куда-то? — фыркает Поттер, касаясь губами его тела все ниже. — Ой, ну дурак… — ворчит Драко, ладонями скользнув от лопаток Гарри к ягодицам. Короткое, но весьма сильное сжатие пальцев, заставившее Поттера широко улыбнуться. — Ладно-ладно, понял я… Оба срываются на протяжный стон, когда Гарри вновь входит в Малфоя. Драко цепляется руками и ногами, будто стремясь лишить их даже малейшего разделяющего расстояния. Гарри, захлебываясь ощущениями, опускает голову ему на плечо. В такие минуты он позволяет себе растворяться. Пропускать сквозь каждое прикосновение. Отпустить все, что давит, тревожит, разъедает изнутри. И просто чувствовать. Гарри тянется к губам Малфоя, чтобы заглушить поцелуем рвущийся наружу стон, — но тонкие пальцы ложатся на его щеку раньше. — Давай без поцелуев. Гарри моргает, останавливается, чуть отстраняется. Драко смотрит мимо — куда-то в стену, будто избегая взгляда. Странно. — Что-то не так? — тихо спрашивает Поттер. Малфой бросает короткий взгляд, чуть качает головой. Пальцы снова скользят по щеке Гарри, за ухо — и исчезают, оставляя легкое, странное ощущение пустоты. — Просто подцепил что-то. Не хочу заразить. — Но… Гарри не успевает договорить: Драко тянется вперед, целует его под подбородком — и одновременно двигается бедрами. Смятение растворяется в тепле, тонет в ощущениях и улетучивается почти мгновенно. …Поттер сидит на краю постели, натягивая свитер. Двигаться лишний раз лениво, но не оставаться же в спальне Малфоя до утра. Они занимаются сексом, но никогда не спят вместе. Совместный сон — это привилегия влюбленных. А они с Драко… Что ж, это вопрос с сотней правильных ответов. Бывшие соперники. Коллеги. Даже друзья. И довольно часто — любовники. Ну, у них запутанная история, если вдуматься. Пути Гарри и Драко разошлись сразу после войны. Поттер выступил в защиту Малфоев на суде — скорее из чувства справедливости, чем из привязанности. Драко исчез почти сразу, а Гарри не проявил ни малейшего интереса искать его или даже узнавать, что с ним. Сам Поттер ушел на стажировку мракоборцев. Два года подготовки, еще два — в красном мундире. Первое время все казалось правильным: миссии с Роном, остатки Пожирателей, порядок, который требовал навести кто-то сильный. Уже тогда Гарри пророчили кресло главы Отдела. Но кошмары не отпускали. Ни одной ночи без прошлого. А днем — пристальное внимание со стороны общественности, регулярные приглашения на светские вечера и неустанные, навязчивые попытки со стороны аристократии завязать с ним полезное знакомство. Утомительно. Скучно. И мерзко. Желание сбежать от всего этого лицемерного дерьма куда подальше становилось только сильнее. И вот однажды Невилл, с которым Гарри выпивал сливочное пиво вечером, обмолвился, что отказался от преподавания в Дурмстранге. Поттер зацепился за эту мысль, за возможность уйти. А спустя полтора месяца уже сидел перед директором Любомиром, уверенно перечисляя собственные достоинства. Через пару дней получил должность преподавателя зельеварения. И почти сразу столкнулся с Малфоем, который преподавал древние руны уже год. Это было… по меньшей мере шокирующей встречей для них обоих. Настолько, что первое время было проще игнорировать друг друга. Затем, разумеется, характеры взяли свое. Начались ссоры вперемешку с холодной демонстрацией взаимной антипатии. Собачились хуже юных студентов — и по малейшему поводу. Любомир, ратующий за дисциплину и единство, быстро это пресек, пригрозив увольнением обоим. Детские перепалки исчезли, уступив место угрюмой, взрослой неприязни. Дружба появилась только через два с лишним года после прихода Гарри в Дурмстранг. Обстоятельства того переломного момента вспоминать до сих пор и стыдно, и забавно одновременно. Еще год Драко и Гарри учились быть друг другу кем-то вроде друзей. Это оказалось по-своему комфортным, пусть и не всегда безмятежным опытом. Помощь с учебными программами, обсуждение книг, рябиновая настойка по вечерам, полеты на метлах, когда позволяла погода. На Севере всегда находилось что-то, что можно делать вместе — хотя оба шутили, что в Дурмстранге заняться нечем, кроме как медленно замерзать и думать об ошибках прошлого. Однажды вечером, перепив вина, Драко попытался поцеловать Гарри. Предложил попробовать что-то новое. Поттер настолько опешил, что отшатнулся, возмутился и фактически сбежал к себе. Через месяц уже сам Гарри попытался поцеловать его — опять после лишнего бокала. В этот раз оскорбился и ретировался Малфой. Еще через пару недель они переспали. Без алкоголя в крови. В подсобке с инвентарем для зельеварения — быстро, немного грубо, но удивительно страстно. В любви никто не признавался. Да и вряд ли кто-то из них тогда испытывал любовь. Просто… в Дурмстранге действительно нечем заняться. А секс оказался хорошим способом выпустить пар. И все. В остальном их отношения остались прежними — дружескими. И Поттера это вполне устраивает. Вот уже полтора года как. Вполне. Какое... интересное слово. Голос Малфоя — тихий, слегка сиплый — звучит позади и почти сливается с потрескиванием огня: — Гарри… послушай. Поттер оборачивается, вопросительно вскинув брови. — Да? Рубашка Драко накинута на плечи кое-как, волосы растрепаны. Он едва заметно поджимает губы, взгляд опускается вниз. Выглядит уязвимее, чем когда-либо. Словно что-то давит ему на грудь прямо сейчас — и он никак не может решиться сформулировать. И долго — необычно долго — молчит. Что случилось? Неужели Поттер перестарался? Сделал больно? Или есть что-то еще, чего он пока не понимает? Мысли танцуют в хаотичном хороводе, пока тишина в комнате все больше уплотняется. — Не попадись по пути, — наконец роняет Малфой, зачесывая белые волосы назад. Облегченная усмешка на губах Гарри возникает сама собой. — Драко, моя спальня — это соседняя дверь. Ты вот настолько в меня не веришь? — фыркает он, поднимаясь с постели и застегивая ширинку. Малфой лишь отворачивается, стягивая края рубашки на груди. — Что, даже не состришь? — хмурится Поттер. — Я бы сострил, но твое невезение давно перешло из разряда «забавное» в разряд «вызывающее весомые опасения», — буркает Драко. — Топай давай. Спать хочу. А уши-то горят пунцовым. Гарри усмехается, качнув головой. С годами пришло понимание, что любые слова Малфоя — просто шум, броня от окружающих. Искренним этот мужчина может быть лишь в действиях. Поттер привычно давит в себе желание наклониться и поцеловать его. Берет с тумбочки очки и направляется к двери. — Доброй ночи, — желает он перед тем, как выйти. — Угу… увидимся утром. Голос Малфоя звучит подозрительно задумчиво, почти тревожно, но Гарри все равно выходит и прикрывает дверь. Если Драко не хочет открываться — давить бесполезно. Остается лишь ждать. Столько, сколько выдержит его собственное терпение.

***

«Джеймс и Лили обустраивают свое семейное гнездышко. Кстати, беременная Лили — зрелище уморительное почти настолько же, насколько милое. Но когда начинает плакать из-за ерунды — неловко становится даже мне. Зато наблюдать, как Сохатый в лице от ее слез бледнеет, — одно удовольствие. Обожаю. Вечно бы этим шоу наслаждался. А. Питер все чаще где-то пропадает. Римус предположил, что у него появилась подружка. Мы с Джеймсом из-за этого хохотали весь день без остановки. Попросили Римуса больше так не шутить (или нас инфаркт хватит такими темпами), а он сказал, что не шутил. В итоге ржали с Сохатым еще и часть ночи. Ну, правда. То, что Джеймс околдовал Лили, уже было удивительно. Мы все еще иногда задаемся вопросом, в порядке ли ее рассудок. Но какую несчастную могут совратить чары Питера? Разве что совершенно безрассудную. Как моя maman.» Поттер криво улыбается последним строкам. Принюхивается, вздыхает; в классе снова слишком остро пахнет кипящими зельями — передержали. — Потушите огонь под котлами, — командует он, с хлопком закрыв дневник и покосившись на студентов поверх очков. Юноши в темно-коричневых рубашках повинуются почти моментально. Гарри же тянется за посохом и глухо ударяет им по полу, чтобы магией приоткрыть окно и разбавить насыщенно сладкий запах зелий. Поттер быстро заменил палочку посохом, которыми пользуются все студенты Дурмстранга, а также часть преподавателей. В Британии это считается дикостью — мол, привлекает слишком много внимания со стороны маглов. Но в затерянной в горах академии до таких глупостей дела нет. А вот Драко наотрез отказался даже попробовать, предпочтя изящную палочку. Любомиру он тогда ответил что-то прохладно-вежливое, а вот Поттеру не так давно признался, что считает тупостью таскаться по коридорам с тяжеленным посохом. Единственная польза от него, по словам Малфоя, — колотить по голове особенно глупого студента. Или Гарри. Поттер достает из кармана часы и встает из-за стола. Десятки внимательных взглядов цепляются за него — класс замирает в ожидании. — Через два дня жду от каждого доклад о сегодняшнем зелье. С описанием приготовления, сроком его годности, действием и сферами применения. — Да, Мэйстер Поттер! — звучат несколько голосов. Гарри позволяет себе скупую улыбку и кивает на дверь. Следующий час он магией наводит порядок на студенческих столах, приносит из подсобки коробки с ингредиентами для будущего урока. А после, отметив, что времени еще предостаточно, решает заскочить в столовую — выклянчить у Некраса травяной чай со смородиной, который умеет готовить только этот ворчливый старик. Тяжелая дверь соседнего кабинета открывается в тот же миг, как Гарри выходит из своего. Каменный коридор встречает их сквозняком. — Мэйстер Малфой, — с преувеличенно важным видом кивает он. — Мэйстер Поттер, — отвечает блондин, вскинув брови. Через мгновение на губах обоих проскальзывает одинаковая усталая ухмылка. Сколько бы времени ни прошло, эти обращения все еще звучат нелепо — особенно с их фамилиями. Гарри быстро окидывает Драко взглядом с ног до головы, в очередной раз отмечая, что черный камзол и серая мантия сидят на нем так, будто были сшиты по заказу. Преподавателей Дурмстранга, как и студентов, обязуют строгой формой. Но на Малфое даже самая грубая материя смотрится безупречно. Внезапно внимание Поттера приковывается к необычной детали. Он, нахмурившись, тянет руку вперед и снимает с высокого воротника белоснежный лепесток — совсем небольшой и хрупкий даже на вид. — Эм… а откуда… Драко рывком выхватывает находку. Лицо искажается так резко, будто его ударили. — Что за идиотская привычка — хватать все без разбору?.. — шипит Малфой, стискивая лепесток в кулаке так сильно, что пальцы белеют. — А что за реакция? — парирует Поттер. — Ходил сегодня в оранжерею? — Чтобы что? — Это я у тебя должен спросить. Букет кому-то собирал? И Всеволод позволил? — Гарри смотрит пристально. — Или опять спорили с ним за каждый лист? — Букет? Не смеши, — морщится Драко, пряча руки в карманы брюк. — Кому в этой школе его дарить? Женщин-то нет. — Ну, я бы не отказался, — неудачно пытается пошутить Поттер. Интонация выходит более неровной, чем хотелось бы. Бровь Малфоя испытывающе выгибается, когда он вновь обращает взгляд на собеседника. Ощущение, что время для них перемотали на пару лет назад — во времена, где нет ничего, кроме жгучего желания избавиться от общества друг друга. В какой момент они свернули не туда? — Драко… Я не слепой и вижу, что что-то происходит, — тихо, почти осторожно произносит Гарри. — Ты замыкаешься — мне это не нравится. — Да уж… Полагаю, вещи, которые тебе во мне нравятся, можно пересчитать по пальцам, — хмыкает тот. Стена. Всегда какая-то гребаная стена. Между спальнями. Между кабинетами. Между ними. Одна из таких всегда остается непреодолимой даже спустя пять лет — не сломать ни одним заклинанием. А слова и вовсе бесполезны. Как бы Поттер не бился. — Вэй, слепой болван, во время урока перепутал две руны и налажал с рисунком, — внезапно поясняет Драко, шумно вздохнув. — В итоге вместо света получил целую лужайку на столе. Я проклял там все и всех, пока укрощал буйную растительность, — он закатывает глаза. Гарри почти верит. Поверил бы полностью, скажи это Малфой сразу и с присущим ему громким возмущением. А пока что выглядит как жалкая ложь и попытка соскочить с неудобной по какой-то причине темы. «Какой же ты временами проблемный», — устало думает Поттер. — Как твое самочувствие? — вздохнув, интересуется Гарри, переводя тему. — Какие вообще симптомы? — А ты когда стал колдомедиком? — Драко, — предупреждающе давит Поттер, прищурившись. — Не борзей, я ведь реально переживаю. Малфой поджимает губы и неоднозначно дергает плечом, таращась куда-то в сторону. — Думаю, какая-то паршивая простуда, — буркает он неохотно. — Кашель, жар… и да, раздражительность. — Раздражительность точно из-за болезни? Поттера награждают возмущенным, почти обвиняющим взглядом. — Ладно, проехали эту часть. Ты в лазарет ходил? — уточняет Гарри, внимательно всматриваясь в лицо Драко и готовясь обнаружить ложь даже в мельчайшем изменении мимики. — Я же не кретин. — Это не ответ. Ходил или нет? — голос Поттера все больше становится похожим на тот, что он использует при общении со студентами. Очередной возмущенный взгляд в награду за искреннюю заботу. — Я бы не уточнял, если б не знал, как трудно тебя туда загнать. — Не дави. Почти шипение. Взгляд стальных глаз способен разрезать плоть, не меньше. Гарри, только больше разозлившись из-за подобной реакции, уже собирается открыть рот, чтобы хорошенько наорать на Малфоя, и плевать после на отчитывания со стороны Любомира. Но Драко, словно почувствовав надвигающуюся бурю, в очередной раз тяжко вздыхает и обещает через силу: — Схожу завтра, если не станет лучше. И тема закрыта. — Ловлю на слове, — спустя паузу кивает Гарри. Малфой беззвучно передразнивает его губами, а после хмыкает, качнув головой. Это крохотное изменение в его лице почему-то успокаивает и Поттера. Напряжение в плечах постепенно сползает. Он даже собирается совсем обнаглеть и предложить составить компанию в походе в лазарет (хотя понимает, что ему откажут), как вдруг рядом — словно из воздуха — материализуется долговязый студент. Взгляд карих глаз бегает от Гарри к Драко, узловатые пальцы дергает манжету рубашки. — Мэйстер… — осторожно давит он и почти сразу замолкает. — Какой именно? — уточняет Поттер. — Мэйстер Малфой. Я, ну, насчет реферата о… — Что? — от ледяного тона чуть ли не покрываются инеем каменные стены вокруг. Драко, выгнув бровь, смотрит на ученика свысока — будто парнишка свершил смертных грех, прервав невероятно важный разговор. От этого взгляда холодок пробегает даже у Поттера между лопатками. Студент, стушевавшись, мнется, не в силах отвернуться от Малфоя — словно загипнотизированный змеей. — Эм, я… Драко вздергивает подбородок, чем выбивает остатки уверенности у несчастного подростка. Тот бледнеет и опускает голову. Гарри же с трудом сдерживает смех и отворачивается, чтобы спрятать улыбку. — Лэрд Эйрик, говорите членораздельно, — ровно приказывает Малфой. — У меня нет времени слушать ваше заикание весь день. Драко один из немногих, кто использует титул «Лэрд» по отношению к ученикам — привычка, тянущаяся еще со времен Хогвартса, где формальности всегда подчеркивали дистанцию. — Прошу прощения, — быстро выпаливает Эйрик, опустив голову. — Мэйстер Малфой. Мэйстер Поттер. И ретируется с такой скоростью, что уже спустя секунды его не видно в коридоре среди других студентов. — М-да. И чего хотел?.. — тянет Драко, провожая подростка взглядом. Гарри все же не сдерживает смешка. — Признайся, тебе нравится кошмарить учеников? Уголки губ Малфоя — как бы тот их не контролировал — дергаются и приподнимаются в доказательство последнего утверждения. — Ты же понимаешь, насколько похож на Снейпа в такие моменты, да? — Тц, — кривит рот Драко. — Нашел же, с кем сравнить. Есть разница. — Ты сделал все, чтобы ее стереть. — Сказал мистер «Сломанная конечность не является оправданием неявки на мои занятия». Гарри недовольно морщится, но все же позволяет себе пару тихих смешков спустя пару секунд. В Дурмстранге строгость — неотъемлемая часть учебного процесса. Мягкотелые преподаватели здесь надолго не задерживаются. И в этом есть резон. В конце концов, одно только проживание в северной школе чародейства несет за собой кучу опасностей. Суровый климат, множество чудовищ, скрывающихся в горах, программа обучения, сопряженная с реальным риском. Строгость равняется дисциплине по мнению Любомира, и она же защищает студентов от бед. Мягкость преподаватели могут позволить только в личном общении между собой. — Помнишь, как мы два дня в горах искали потерявшегося Арса? — усмехнувшись, спрашивает Гарри. Тот студент выпустился пару лет назад, но все еще снится многим преподавателям в кошмарах. — О-о, не произноси при мне это имя, — ворчит Драко, скрестив руки на груди. — Я все еще считаю, что нам стоило его там и оставить. Естественный отбор и все такое. — Иногда мне кажется, что ты не любишь детей, — подтрунивает Поттер, легонько толкнув Малфоя локтем. — Иногда тебе слишком много кажется, — огрызается он, но, переглянувшись с Гарри, усмехается. Почти по-доброму. Как же хочется стереть эту усмешку поцелуем. Здесь. Сейчас. — Может, вечером… займемся чем-нибудь? — слишком небрежно предлагает Поттер. — Ну… как обычно. Если чувствуешь себя нормально. — Чем? — Эм. Не знаю, придумали бы. Как всегда, — пожимает он плечами слегка растерянно. — Если хочешь, естественно. Драко поворачивает голову, глядя перед собой и обдумывая предложение. А Гарри же, затаив дыхание, почти без стеснения таращится на мужчину. У него чертовски красивый профиль: от прямой переносицы до длинных ресниц и резкой линии подбородка. В такие моменты Гарри кажется, что Малфой не просто живет на Севере — он из него соткан. Холодный, отстраненный и при этом неизменно гордый. Неприступный. Удивительно, как Гарри не заметил этого еще в Хогвартсе. «Проклятье, опять меня заносит», — раздраженно одергивает он себя. И лишь тогда обращает внимание на то, что молчание между ними затянулось. — Драко?.. Поттер тянется вперед, осторожно дотрагиваясь до локтя мужчины. Малфой вздрагивает так резко, будто Гарри коснулся открытого нерва. — Да что… — Сегодня занят. Нужно подготовить материал к промежуточному экзамену, — коротко отвечает Драко. — Экзамен в ноябре? — с недоверием уточняет Гарри. — Промежуточный, — пожимает плечами он. — Тебе бы тоже этим озаботиться. Поколебавшись мгновение и будто пересилив себя, Малфой мимолетно касается запястья Поттера, а после, даже не взглянув, уходит прочь, оставив за собой кучу вопросов и сомнений в происходящем.

***

«Лили на предпоследнем месяце беременности. Раньше я с настороженностью относился ко всему этому восторгу вокруг рождения ребенка, честно. Но… Вау. Вроде ничего толком не происходит, но мир будто перестраивается. Малец еще не появился на свет, а Джеймса и Лили уже не узнать. Такие взрослые, ответственные… И у них великолепный дом. Будь моя воля — жил бы там. Думаю, они бы даже согласились, но не хочу злоупотреблять гостеприимством.» Гарри прикрывает дневник в потертой обложке и оставляет его на коленях. Берет паузу, чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, сдвигает очки на макушку и растирает пальцами веки. Библиотека Дурмстранга огромна — почти самое просторное помещение в замке. Несколько этажей, набитых книгами под завязку. Есть просторный зал для чтения, укутанный теплом от пары каминов и светом заколдованных подсвечников. Здесь всегда пахнет магией, воском и папирусом. На первом ярусе — между массивными древними гобеленами — стоят удобные, хоть и простые кресла, которые обычно занимают преподаватели, когда хотят сменить обстановку. Гарри устроился здесь поздним вечером, чтобы в тишине прочесть один из дневников Сириуса. От вида собственного кабинета его уже тошнило, а в спальне мысли неизбежно возвращались к Малфою и его странному поведению в последнее время. Поттер залпом осушает остаток чая и ставит пустую чашку на столик. Затем снова опускает взгляд на страницы. «В общем, теперь мы с Лунатиком все чаще проводим время только вдвоем. Лили и Джеймс обставляют детскую и готовят сумку для роддома. Хвост где-то пропадает, и даже я уже уверовал, что у него появилась подружка. Но ладно. Не в этом же суть. Я и Лунатик. Почти иронично, как по мне. Я даже пошутил, что мы с ним практически стая — два одиноких волка, прибившиеся друг к другу. Он, конечно же, не смеялся. У Римуса вообще частенько наблюдаются проблемы с юмором. Но это даже очаровательно. По-своему.» Гарри хмыкает, переворачивая страницу. Скорбь об ушедших временно уступает место любопытству. Он знает, что читать чужие дневники неэтично. Но Сириус погиб от руки Беллатрисы много лет назад, и все, что осталось от него — дом на Гриммо и гора пыльных вещей. В том числе стопка дневников, на изучение которых Гарри наконец нашел силы. «Временами Лунатик ночует у меня. В те моменты, если мы перебрали с виски или слишком долго болтали, потеряв счет времени. Не могу сказать, что мне это не нравится. Но могу заявить, что с радостью отдал бы ему половину дома, лишь бы он остался здесь навсегда. Вдвоем как-то проще. Комфортнее. Хотя не уверен, что это сработало с кем угодно. С моим дурным характером вообще трудно привязываться к людям. А Римус… Мерлин и Моргана, в жизни не встречал человека уютнее.» Гарри улыбается, задержавшись на последней строке. О Люпине у него остались лишь светлые воспоминания. «Сегодня с утра заметил на подушке какие-то лиловые лепестки. Вообще не понял. Есть подозрение, что начал обращаться в собаку по ночам и носиться по лугам. Лунатик вроде не кусал, а почему тогда? Еще и горло саднит — выл на луну, что ли?.. Срань какая-то.» Нахмурившись, Поттер перечитывает запись еще раз, но отвлекается, краем уха услышав тихие шаги. Гарри поднимает голову и замечает Малфоя в паре шагов от его кресла. Уже не в преподавательском камзоле — брюки и темный свитер поверх водолазки. — О… Зачем пришел? — мягко интересуется Поттер. Драко пожимает плечами и присаживается на подлокотник кресла. То избегает, то приходит сам. Черт разберет этого парня. Но Гарри бы соврал, сказав, что не рад его компании. — Снова дневник Блэка? — спрашивает Драко, кивая на книжку у Поттера. — Какой это по счету? — Судя по датам — предпоследний. Прочитанных уже девять. Все они лежат в спальне Гарри, аккуратно сложенные в коробке под столом. — И… не больно тебе это читать? О ком он там пишет? О себе? О твоих родителях? О Люпине? — Драко хмурится, из-за чего кажется старше на пару лет. — Какой-то альманах призраков. И, конечно же, прав. В дневниках Сириуса редко можно встретить упоминание тех, кто до сих пор жив. — Боюсь, теперь это единственный способ узнать о них чуть больше, — через силу улыбается Гарри и демонстративно дергает потертым дневником. Драко ловит его взгляд, слегка щурится, будто пытаясь прочесть мысли Поттера. Немного помешкав, мягко сжимает его плечо в знак поддержки. Гарри благодарно кивает и накрывает ладонь Малфоя своей. Следующие слова срываются сами собой: — Ты не представляешь, как я иногда рад, что ты оказался рядом. — Правда? Уверен, что с Уизли здесь тебе было бы куда веселее, — отзывается Драко, усмехнувшись колко, но искренне. — Носились бы друг за другом по коридорам быстрее, чем наши студенты. Пили рябиновую настойку, обсуждали счет в последнем матче по квиддичу и… какие у вас там еще общие интересы? — буркает он, изображая бурную мозговую деятельность. — Раньше нашим с ним общим хобби было выдумывание новых оскорблений в твой адрес, — беззлобно подтрунивает Гарри, запрокинув голову, чтобы было удобнее смотреть на Малфоя. Тот картинно закатывает глаза. — Угу, слышал. И ни одного оригинального. Даже стыдно за вас, недалеких. — Ну куда уж нам, смертным, до короля издевок? — улыбается Поттер, сильнее сжимая пальцы Драко на своем плече. Малфой, что удивительно, в ответ не кривляется. Пристально смотрит Гарри в глаза, будто выискивая ответ на какой-то невысказанный вопрос. А потом, будто не найдя его или найдя недостаточным, убирает руку. Жест оказывается для Поттера куда менее приятным, чем он готов признать. Гарри порывисто встает с кресла, когда Драко покидает подлокотник. Они оказываются лицом к лицу. И достаточно близко, чтобы Поттер ощущал тепло, исходящее от тела Малфоя. «Как же хочется обнять его прямо сейчас», — проносится дурацкая мысль. Драко разрывает их зрительный контакт, прочищая горло. А после — еще хуже — делает шаг назад, увеличивая дистанцию. Будто ему некомфортно находиться настолько рядом. Гарри приходится стиснуть зубы, чтобы перебороть желание сократить расстояние обратно. — Никогда не думал уехать? — вдруг любопытствует Малфой, пряча ладони в карманы брюк. Пытается принять расслабленную позу, но Поттер все равно считывает в ней напряжение. — Ты ведь дохнешь тут от скуки. — Не правда, — качает головой Гарри. — Меня все устраивает. — Да, но твоим шуткам о том, что в Дурмстранге нечем заняться, нет конца, — изображает усмешку Драко. — Серьезно, даже не задумывался никогда? О том, чтобы вернуться в Лондон. Или уехать куда-то еще? — тихо уточняет он. Поттер не понимает, зачем они это обсуждают. Не знает, почему у Малфоя вообще возникают такие вопросы. — Нет. Не думал, — ответ выходит чуть нетерпеливым. — А ты? Драко приподнимает одно плечо, кривит губы и сухо отзывается: — Меня нигде не ждут. А вот тебя — да. С распростертыми объятиями. — Я в них и не хочу. — Почему? Что-то больно свербит в душе. Гарри чувствует себя неуютно под требовательным взглядом Малфоя, но не отворачивается. Ему хочется выпалить: «Потому что есть ты». Но почти сразу же эта мысль кажется Поттеру глупой, слишком импульсивной даже для него. В конце концов они с Драко не столь близки для подобных признаний. И едва ли Малфой (с его склонностью к дистанции) понравится откровенность Гарри. Сбежит моментально, и совесть не замучает. Поэтому Поттер выбирает безопасный вариант: — Потому что мне нравится быть здесь. Теперь это мой дом, и я не собираюсь его покидать. — Ха-ах… Промерзший насквозь, угрюмый, провонявший каким-то диким зверьем… И это я помалкиваю про общий интерьер и еду — совсем безвкусно, — хмыкает Драко. — Да, все так… — Гарри улыбается. — И комфортнее дома у меня не было. Их взгляды задерживаются друг на друге, словно только так можно обменяться мыслями, которые страшно озвучить вслух. Проклятье. Поттеру слишком часто приходится подавлять жажду поцелуя. Не страстного — скорее нежного. И это пугает. Но в то же время будоражит. Дурацкая грань между дружбой с привилегиями и любовью. Как же хочется ее переступить, чтобы перестать гадать, что можно, а что нельзя. Хочется большего. Всего. Внезапно Драко отстраняется, прикрывая рот сжатым кулаком. Перемена настроения происходит так быстро, что Гарри даже не успевает сориентироваться. Он оторопело наблюдает, как Малфой надсадно кашляет. Опомнившись, Поттер подходит к столику и колдует воду в пустую чашку. Но Драко отмахивается и отступает. — Я… в порядке… — с трудом говорит он, прикрывая ладонью рот. — В порядке. Пойду к… кхах… себе… — Ты издеваешься… — Гарри отзывается с растерянностью. Он пытается подойти к Драко, но тот резко разворачивается и широким шагом выходит из библиотеки. Поттер оставляет чашку на полу и спешит следом, но коридор, погруженный в полумрак, уже пуст. Мерзавец растворился, словно чертов призрак. — Да какого хрена с ним творится?.. — ворчит под нос Гарри, нахмурившись.

***

«Поймал себя на мысли, что ненавижу каждый день, в котором не было его. Все, что было «до», потеряло ценность. Будь жизнь книгой — я бы сжег ее и написал заново. Каждой строкой отдавал бы душу, вкладывал по кусочку в его ладони, покрытые шрамами и мозолями. До чего же прекрасны его руки. Впрочем, как и все остальное. М-м. Мне нравится, как это звучит: «Дарую тебе себя». Хм. Хотя уместнее все же будет сказать что-то вроде: "Вручаю тебе себя. Пожалуйста, спрячь меня в своем сердце от прочих. Стань воздухом, которым я дышу, водой, что спасает от жажды, теплом, без которого замерзну насмерть, едва лишившись". Будь моей жизнью. Даже если я сам останусь для тебя не более, чем жалким паразитом, способным на существование лишь за твой счет. Да. Я жалок и безнадежен. Дурак, что зависим от тебя. Но я уже не представляю, как все могло бы повернуться иначе. Потому что один только звук твоего голоса наполняет смыслом все вокруг.» Хорошая погода в этих краях — редкость, особенно к началу зимы. Каждый солнечный день ценится дороже золота. Снег хрустит под тяжелыми ботинками. Морозный воздух щиплет лицо, но без привычного ветра это почти приятно. Гарри снимает перчатки из грубой кожи и заходит во внутренний двор замка. — Отнесите тушу в северную пристройку, — командует Поттер, даже не оглядываясь. — И не забудьте освежевать перед уходом. — Есть, Мэйстер! — звучат за спиной веселые юношеские голоса. Охота — одно из любимых развлечений среди студентов Дурмстранга. Благо, заснеженные горы и хвойные леса полны дичи. Конечно же, Любомир установил строгие правила и для этого увлечения. В каждой вылазке группу студентов обязан сопровождать преподаватель (а уговорить его на это — исключительно их проблема), а также охотиться можно лишь на участках, обозначенных самим директором, как «наименее опасные». И участвовать разрешено лишь юношам старше пятнадцати. До работы преподавателем Гарри знал об охоте примерно ничерта. Даже во время поиска крестражей никогда не занимался ей — питались теми консервами, что заботливо прихватила с собой Гермиона. Но Дурмстранг открыл в нем новый навык. И не сказать, что Поттеру прям уж это не по душе — есть определенный азарт в погоне за диким чудовищем. Сегодня, к примеру, вместе со студентами он умудрился загнать и убить гигантского зубра. Потратили на это несколько часов, кучу сил, а Дану — одному из будущих выпускников — едва не оттоптали ноги. Но трофей того определенно стоил. Поттер, сунув перчатки в карман серой мантии с меховым воротником, тянется за сигаретами. Когда-то давно пытался отучить себя от этой пагубной привычки, заменив курением заколдованных лечебных трав. Но в итоге не задалось. Сигареты вернулись слишком быстро, и вот уже как три года Гарри на них. Однако даже так кое-что ценное та попытка соскочить с никотина привнесла в его жизнь. Поттер тогда, страдая мигренью после долгого рабочего дня, выполз из замка, чтобы выкурить небольшую связку. Небо, хоть и вечернее, было невероятно ясным. Сотни созвездий на черном махровом полотне, сугробы вокруг, что поглощали и прятали в свои мягкие объятия малейший звук. А после — Малфой. Подлетевший на своей метле к воротам замка и ловко соскочивший на землю, даже толком не затормозив. Беглый взгляд стальных глаз, скользнувший по лицу Гарри, слегка нахмуренные брови, непривычная растрепанность белоснежных волос. И полурасстегнутая меховая мантия, словно Драко стало жарко во время полета, хотя должно было наоборот. — Ты… погоди, ты просто летал? — удивился вслух Поттер. Тогда Гарри еще считал Малфоя невероятно угрюмым и покалеченным войной настолько, что нет никаких сил на что-либо помимо работы и слабых колкостей в адрес Поттера. Да, временами он бродил по саду Дурмстранга, словно призрак, но… Но ночные полеты в горах на метле? А дальше что — Драко еще и собеседником окажется неплохим? Откроется, что ему интересно что-то помимо самолюбования? — Очевидно, что это не твое собачье дело, Поттер, — проронил Малфой, быстро проходя мимо Гарри. И всё же недостаточно быстро, чтобы Гарри не заметил легкий румянец на скулах. Даже в сумраке быстро наступившего вечера. После потребовалось не менее полугода, прежде чем Гарри и Драко отправились на совместный полет. Оправдывались перед друг другом и собой чем только угодно — от «чем еще здесь заняться» до «страховка на случай падения кого-то». Удобнее было верить в нелепые отговорки, чем признать довольно простую правду: им обоим это важно. …Поттер выдыхает дым, поднимает голову и почти сразу замирает. Драко, сложив руки на заледенелых перилах широкого балкона, смотрит на Гарри пристальным, изучающим взглядом. Легкий ветер треплет короткие волосы и высокий воротник мантии. На губах тоскливая (хотя, может, Поттеру это лишь мерещится) усмешка. Сердце взмывает к горлу, стучит быстро и рвано. Прохлада остается в прошлом — теперь только жар. Паника ощущается так, словно земля вот-вот разверзнется под ногами, и Поттер провалится в бездну, чтобы разбиться там на смерть. Любить Драко неправильно. Никому это не нужно. Любовь — обязательства, которых Гарри не может требовать. Малфой не согласится. И неважно, кто был Пожирателем, а кто — героем. Здесь, в Дурмстранге, это больше не имеет значения. Мэйстер Поттер и Мэйстер Малфой. Два человека, сбежавшие на далекий север и отказавшиеся от своего прошлого. Ох, если бы это хоть немного облегчило им судьбу. Гарри с трудом сглатывает, не отрывая взгляда от ртутных глаз. «Интересно, каким ты видишь меня? Смотришь ли ты на меня так же, как я на тебя? Или хочешь поскорее отвернуться и сбежать как можно дальше? Думал ли ты, как все могло бы сложиться между нами, будь мы…» Мысль остается незаконченной даже в собственной голове. Не нужно об этом думать. Стоит довольствоваться тем, что уже неплохо. История стара как мир. Лучшее — враг хорошего. Поттер, тряхнув головой, улыбается, поднимает руку, чтобы взмахнуть в знак приветствия. Малфой, помедлив, отвечает коротким кивком и выпрямляется. А после почти мгновенно исчезает в стенах замка. Лишь край серой мантии мелькнул, словно крыло дрозда. — Грация в каждом движении, — хмыкает Поттер, скользнув ладонью по раскаленному лицу. — Сексуальный засранец.

***

«Сегодня поймал его взгляд. Короткий, мимолетный, ничем не примечательный. Но на миг мне показалось, что он видит меня насквозь. Глупость, да? Он просто смотрел, как обычно. Внимательно и с тем спокойствием, которое вгоняет меня в истерику. Ему и правда нет дела. А я… я стоял, будто провалившись в ноющую зависимость, как ребенок, которому впервые улыбнулись. Смешно. Жалко. Каждый раз, когда я думаю, что достиг дна своего унижения, внутри меня открывается новый ярус. Если бы он только знал, до какой степени я ему принадлежу… Он бы отвернулся. Я уверен.» Гарри стоит перед дверью в свой кабинет, но взгляд упорно держится на соседней. Он не решается сдвинуться с места вот уже которую минуту — сейчас самый разгар дебатов между разумом и сердцем. Первый приказывает не глупить. Выкинуть все лишнее, не думать и не анализировать. Просто дернуть ручку и войти в свой проклятый кабинет, заняться делами, пока не наступила ночь. Проверить доклады, подготовить ингредиенты для завтрашних занятий — да что угодно. Только не это. А сердце просится в соседнюю дверь. Убедиться, что Драко в порядке. Просто взглянуть в глаза, услышать голос. Может, даже прикоснуться без повода — мимолетно, почти по-дружески. И разум брюзжит, что это чертовски неправильно, что Гарри дурак и усложняет то, что и без этого не назвать простым. Их текущие отношения с Драко и так катастрофически запутаны, но предельно ясные в одном: Малфой уже отстраняется. Словно даже текущий уровень близости ему не комфортен. Тело — пожалуйста, а вот в душу не лезь. — Ай, в задницу все это! Гарри делает несколько шагов в сторону и громко стучит в дверь. Первый, второй, третий раз. Ни ответа, ни даже звука, намекающего, что Драко там. Очередной аргумент в пользу того, что не стоит заниматься чепухой, которая еще неизвестно, чем кончится. Но нет. Поттер, раздраженно закусив губу, дергает дверь и входит внутрь. Кабинет древних рун встречает привычной суровостью и сквозняком, стелющимся вдоль каменного пола — Драко, как всегда, оставил пару окон приоткрытыми перед уходом. Он регулярно жаловался Гарри на запах, который невозможно вытравить даже магией из помещения — металлический, с оттенком стершейся кожи переплетов и чего-то угольного. А вот Поттеру тот, напротив, всегда нравился — почти до легкого укола зависти. Внутри полумрак — плотный и холодный, как зимний туман, — но Гарри знает планировку наизусть. Ровные ряды студенческих столов, четко задвинутые стулья. Стены, заставленные стеллажами. Все книги по высоте, коробки по меткам, а свитки завязаны одинаковым узлом. Неизменный идеальный порядок. Почти болезненный: будто каждая неаккуратная мелочь — заноза, которую Малфой не сможет не заметить. Гарри грустно усмехается, качнув головой. Ему печально думать о том, откуда в Драко появилось это мучительное стремление к совершенству. Он входит внутрь, прикрывая за собой дверь почти полностью — лишь тонкая полоска света прорезает пространство. Странно быть здесь, пока Малфой отсутствует. Каждая деталь внутри кричит о Драко, буквально пронизана его характером и отражает саму суть: каменная целесообразность и строгая жесткость во всем. Но при этом кабинет остается пуст. Это почти как фантомная боль от потерянной конечности. Безмолвие вокруг окутывает и давит. Кажется, здесь настолько тихо, что можно услышать, как снег оседает на подоконник. Поттер проходит мимо ученических столов, отмечая баночки с чернилами — густыми, словно сажа — а также ровные стопки пергамента. Ни кляксы, ни пылинки. Нулевая погрешность даже в расположении белоснежных перьев. Гарри не удерживается от соблазна и пальцем щелкает по одному такому, заставляя переместиться на край столешницы. Ему определенно стоит вернуться к себе до того, как Драко вернется и отпустит пару ядовитых замечаний. Но ноги сами ведут к массивному дубовому столу у окон. И снова — ни лишней бумажки. Только аккуратно разложенные рунические пластины из камня, редкой кости и черного стекла. Каждая — срез истории, будто выкраденный у суровых богов севера. Строгие линии кажутся живыми, словно змейки или побеги зачарованных растений. Забавное противоречие, на которое способен лишь Малфой. Гарри скользит ладонью по прохладному дереву и в легком недоумении хмурится, взглядом натыкась на небрежность, которую раньше Драко себе бы ни за что не позволил. Несколько белоснежных, мягких как шелк, лепестков разбросаны по столу — они спрятались между каменными рунами, за баночкой с чернилами и на аккуратной пирамидке свитков. Их немного, и все же… Маленькая «ошибка» в идеальном порядке. Огромная клякса на чистом холсте. Скрип массивной двери и свет из коридора, ударивший по глазам, заставляет Поттера вздрогнуть. Он вскидывает голову и растерянно таращится на Малфоя, застывшего на пороге. Тот не в преподавательских мантии и камзоле — лишь свободная белоснежная рубашка, заправленная в брюки и подвернутая в рукавах. Так Драко кажется совсем юным, будто ему все еще восемнадцать, а не почти под тридцать. Дурацкое сердце Гарри пропускает удар — то ли от неожиданности, то ли от радости встречи. — Что ты делаешь у меня в кабинете? — любопытствует Малфой с напускным равнодушием. Его бровь ползет вверх. — И в темноте? — А нельзя было? — наконец взяв себя в руки, усмехается Поттер. — Ты в мой врываешься регулярно и без спроса. — В твое присутствие, попрошу заметить, — парирует Драко, грациозно взмахивая палочкой. Пара светильников на стене зажигаются по его команде, и кабинет погружается в прохладное, лазурное свечение. Не слишком яркое, чтобы резать глаза, но достаточное, чтобы видеть четко. — Так и какими судьбами? — буркает Малфой, прикрывая за собой дверь. Поттер выходит из-за стола, делая пару шагов навстречу. — Тебя караулил. Что это? Драко медленно опускает взгляд на склянку в своей руке. После вновь смотрит на Гарри — долго, задумчиво, даже тяжело. Ответа все еще не следует. Вместо него Малфой делает пару шагов в сторону и без какого-либо сомнения бросает флакончик с плескающейся внутри жидкостью в мусорную урну с бумагами. С таким видом, будто нужно было поступить именно так еще полчаса назад. Словно единственная причина, по которой странная бутылочка оказалась в его руке, это цель избавиться от нее в собственном кабинете. — Лекарство от простуды, — наконец отзывается Драко, не глядя на Поттера. — Очередное плацебо. Бесполезная… пустышка, — горько усмехается он. Загадочная болезнь, единственные симптомы которой — необыкновенная закрытость Малфоя, и внезапный кашель, который то проявляется, то нет. Ах, ну и круги под глазами, что он тщетно прячет под косметическими чарами. — Меня начинает это тревожить, — осторожно протягивает Гарри, прищурившись. — Да?.. — на тонких губах проскальзывает саркастическая ухмылка. — А ты постарайся расслабиться. — Драко, — в голосе Поттера отзвякивают металлические нотки. — Мы можем наконец-то поговорить нормально? Или ты так и продолжишь отделываться от меня сарказмом? Малфой становится странно задумчивым в лице. Пальцы его едва заметно подрагивают, словно перебирают невидимые струны, а после сжимаются в кулаки. — Раздражает? — зачем-то уточняет он, пристально посмотрев на Гарри. — Весьма, — стоит огромных трудов не перейти рык, как в старые времена. — Уже на грани. Драко, невесело хмыкнув, подходит ближе, почти впритык. Быстрый взгляд в изумрудные глаза, и усмешка на тонких губах становится почти злой. — Проклятье. Одна ладонь ложится Гарри на грудь. Вторая обвивается пальцами вокруг шеи. Сжимает, но не до удушья. И вот уже Поттера резко толкают к столу. Он рычит, ударившись бедром о край, но звук тут же тонет в безжалостном поцелуе. На мгновение все стирается, уходит на второй план. Гарри сдается под яростным напором, инстинктивно подчиняется и подстраивается. Малфой наваливается всем весом, и Поттер прогибается в пояснице, зависая над столом. Драко кусает его губы, и Гарри стонет. Чужая ладонь скользит от груди к поясу брюк, и Поттер не пытается ее остановить. Единственное, на что его хватает, это выдавить жалкое: — Драко… — Помолчи… хоть немного… помолчи, — в перерывах между грубыми поцелуями требует Малфой. Пальцы на горле Гарри сжимаются еще сильнее — от этого темнеет в глазах. Ощущение, будто Поттера топят. И Гарри уже не уверен, хочет ли сопротивляться. Не лучше ли позволить Драко окончательно уничтожить его, избавив тем самых от сомнений, что изводят с утра до ночи последние месяцы? К этому ведь все и шло с самого начала, верно? Их дружба была фальшивкой с начала и до конца. Лишь промежуточный пункт между ненавистью и любовью, и оба застряли на разных концах этой проклятой дороги, пытаясь прийти к компромиссу лишь потому, что без него комфортное сосуществование невозможно. Как же Гарри от этого устал. В задницу. Он резко дергает головой, разрывая поцелуй. А после хватает Драко за воротник и дергает назад, удерживая от себя хоть на каком-то расстоянии. — Меня затрахали твои игры «горячо-холодно», — свирепо рычит Поттер, сощурившись. — Определись с позицией! Малфой ошалело улыбается, во все глаза рассматривая разъяренное лицо Гарри. Так, словно Драко пьян. Будто окончательно обезумел от восторга или же отчаяния. — Какой же ты… — шепчет он на выдохе. А после подается вперед, чтобы накрыть губы Поттера в очередном поцелуе. И едва это происходит, Гарри, больше не в силах сдерживать злости, со всей силы отталкивает Малфоя прочь. А сил, стоит признать, достаточно. Драко по инерции шагает назад, но запинается о собственную ногу и валится вниз — прямо на один из студенческих столов и опрокидывая тот. В следующую секунду грохот прорезает прохладный воздух комнаты. Поттер остывает моментально. Он, выпучив глаза, делает резкий шаг вперед, спеша на помощь. — Драко!.. Малфой резко взмахивает рукой, останавливая его на полпути. — Это было заслуженно, — давит он, поднимаясь на ноги. Мужчина, низко опустив голову, отряхивает на себе невидимую пыль, а после зачесывает растрепавшиеся волосы. Если у Гарри и был шанс разобраться в происходящем, то вот теперь это кажется окончательно невозможным. Драко будто подменили. Еще месяц назад он вел себя совершенно иначе: почти не грубил, лишь подтрунивал, не отгораживался холодной стеной, да и в сексе был внимателен к Поттеру — не переступал грань между страстью и агрессией. И уж тем более никогда не отводил взгляд, как сейчас. Гарри не торопится к нему подходить, продолжает держаться на расстоянии в метр. Он растерянно таращится на притихшего Малфоя. Касается взглядом поджатых губ, опущенных плеч и вздымающейся от неровного дыхания груди. И в голову приходит совсем уж абсурдная мысль: — Ты… ты что, этого и добивался? — ошарашенно уточняет Гарри, исказившись в лице. — Зачем?! Драко вздрагивает, как от удара. После шумно втягивает воздух и прикрывается кривой, болезненной улыбкой. От этого вида Гарри перемыкает, словно по нему пустили разряд тока. — Да какого хрена?! Поговори уже со мной, черт подери!.. — рычит он. — Будь мужиком и обсуди со мной все по-человечески! Гарри почти рявкает последние слова Малфою в лицо, более не в силах держать эмоции в узде. Но Малфой остается холоден, как если бы Поттер кричал на стену. — Нечего нам с тобой обсуждать, — наконец роняет блондин, поворачиваясь спиной. — Не хочешь секса? Ну так проваливай. Что у Драко не отнять, так это феноменальной способности делать больно лишь парой слов. Гарри выдыхает со свистом, злость бурлит внутри, но не на кого выплеснуть. Он ищет, что разрушить, хоть немного — и сдерживается. Чудом. — Да пошел ты… Он проходит мимо Малфоя быстро, попутно задевая плечом. Драко на это не реагирует. И даже когда Гарри выскакивает из кабинета, резко дернув дверь, не пытается окликнуть или как-либо остановить.

***

Ночь на себя не похожа. Скорее на длинное, вязкое ожидание, которое растянулось от заката до первых серых проблесков рассвета. На Севере утро приходит медленно, как будто ленится, и спальня Поттера остается заполненной холодом, что пробирается под одежду и ворох одеял — тяжелых, объемных, пропахших чем-то морозным, немного хвойным. Дурмстранг живет этим запахом; он повсюду — в каждом углу. Гарри почти не двигался. Полулежит в постели, прислонившись спиной к деревянному, чуть сырому от сквозняков изголовью кровати, и держит в руках старый, потемневший от времени дневник. Пальцев уже не чувствует — то ли от холода, то ли от бессонницы. Третьи сутки, как он не говорит с Малфоем. Третьи сутки, как тот отгородился — словно ледяной стеной. Сначала Гарри злился. Ох, как злился. На молчание, на отсутствие ответа, на уклончивые взгляды, на то, что его — Поттера — опять держат на периферии. И да, он мог бы выбить дверь, наорать, вытащить из Драко правду, пусть даже и силой, но не стал. Гордость, обида и бессилие — гремучая смесь. Он дал Малфою пространство. В ущерб себе. И теперь тревога точит изнутри так, что Гарри уже почти физически ощущает ее под ребрами. Будто сотни иголок, воткнутых столь глубоко, что без боли уже и не пошевелиться. В последнее время Поттер не мог найти себе места. Он пытался читать что-то еще — доклады студентов, старые письма, даже учебники, но спустя час обнаружил себя над дневником Сириуса. И теперь он листает его всю ночь. Страницу за страницей. Пока не заметил, что за окном посерело, ветер стих, но холод в комнате стал еще плотнее, будто север прижался щекой к окну, слушая. Гарри пролистывает очередной разворот — бумага хрустит, ломкая, как лед под ногами. И взгляд падает на короткую строку, написанную угловатым, грубым почерком. Поттер втягивает воздух — резкий, морозный. И читает. «Волчий аконит. Мерлин, какая садистская ирония.» Всего одна непонятная строка на целую страницу. А следом — пара пустых. Будто Сириус смотрел на них, но забывал записывать мысли. Или же не мог найти в себе сил, чтобы обличить чувства в слова. Гарри недоуменно хмурится. Листает до следующей записи медленнее, чем собирался. «Ханахаки. Или, если по нашему, Кровоцвет. Та-ак романтично! Ненавижу. Я постоянно в поисках информации об этой сраной заразе. Нихрена не удивительное открытие: болеют ей только волшебники. Что там у маглов — без понятия. Скорее всего и эта беда обошла их стороной, везучие ублюдки. Не приходится задыхаться от лепестков в легких. И кашель их мучает лишь во время гриппа. Да и волшебники ей болеют редко. Один пострадавший на тысячи? Какой-то вверх невезения. Да знаю я, что варианта всего два — добиться взаимности или же выпить зелье и избавиться от чувств окончательно. Но оба мне категорически не подходят, и я лишь тяну время в надежде найти лазейку, которой и не существует вовсе.» Поттер несколько раз моргает. А затем перечитывает запись несколько раз для верности, надеясь, что просто недопонял. Кровоцвет. Он видел это слово в старых библиотечных записях, когда искал книгу по совету Невилла. Но без интереса отмахнулся, даже не став вчитываться. Посчитал, что очередные сказки, чтобы детей на ночь пугать. Видимо, не сказки. Судя по почерку Сириуса — все довольно реально. Ладони внезапно потеют. Почему крестный писал об этом, но никогда не упоминал при жизни? Перед глазами встает образ откашливающегося Малфоя, но Поттер гонит его прочь в приступе легкого беспокойства. Нет. Просто дурацкое совпадение. Быть не может. Страницы дневника шелестят так громко, что режет слух. «Мне стоило бы быть смелее. Я знаю. Мне уже давно нужно было признаться. Но я же вижу, как он смотрит на меня. Друг. Брат. Семья. Как угодно. Только не так, как я на него. Дерьмо. Ну не могу же я вломиться в его жизнь со всеми своими грязными, горящими, ненужными чувствами! Не могу сказать: "Вот, держи, я умираю из-за тебя". Ага, ну да. Великолепный план. Суицидальный идиот. Лучше уж цветы выплевывать.» Гарри медленно принимает сидячее положение, словно боится сделать резкое движение. Дыхание задерживается непроизвольно — он даже не сразу замечает. Сириус всегда казался невозможным — ярким, сильным, свободным. Не терпящим слабости и оправданий. Но на этих страницах он совершенно иной. Тонет в собственных страхах и суровой честности. Почти давится ими, как цветами, что прорастают внутри, забивая легкие и гортань… Из-за кого? Невольно мысли Поттера перескакивают на Драко. В очередной раз. На Драко, с которым в последнее время что-то… не так. Который тоже прячет глаза, словно боится посмотреть прямо. Который избегает темы чувств больше обычного и молчит так, будто каждое слово может ранить его самого. Гарри сглатывает. Нежелание читать дальше борется с острой потребностью узнать правду целиком. Второе побеждает. «Нашел описание зелья. Сухие строки: "уничтожает эмоциональную привязку, устраняет причину цветения, побочные эффекты непостоянны". О, прекрасно. Просто замечательно. Я выпью его и стану… кем? Пустой оболочкой? Человеком, который смотрит на него и не чувствует ничего? Даже звучит, как предательство. Но, господи, как бы я хотел не чувствовать. На один день. Да что там… хотя бы на час.» Гарри чувствует, как неприятный холод прокатывается вдоль позвоночника. А еще — слабое, щемящее чувство жалости. Почти позабытое. «Самое подлое в этой болезни — недосказанность. Сраные цветы еще не доказательство неразделенной любви, нет, ни черта подобного! Словно едкая насмешка от судьбы: а вот сходи и сам узнай, любят тебя или нет. Если смелости хватит, конечно же. Неудачник. Ладно, это почти смешно. Скажи такое мне Джеймс — я бы посмеялся. Ха-ха, как весело, Сириус втрескался в лучшего друга, но не в того, на которого все ставили! Кошмар. Я прям живот надорвал только что. Истерика, видимо.» Гарри закрывает глаза на секунду. А затем листает дальше — пытается осторожно, боязно, но пожелтевшие от времени страницы почти трещат под мозолистыми пальцами. «Сегодня он небрежно поправил мне шарф. Сказал, что на улице холодно. Мелочь. Просто забота. Джеймсу он бы и слюни с подбородка вытер, если бы потребовалось. А у меня сердце сорвалось с места. Сжалось так, что я подумал, что умер. Выплюнул два лепестка. Оба — почти черные по краям от крови. Забавно, как болезнь отражает не только любовь, но и страх потерять ее. Красивая метафора. Задохнуться от собственных чувств. Просто чудесно.» Поттер спотыкается взглядом на упоминании лепестков. И судорожно втягивает воздух, ощущая, как тело коченеет клеткой за клеткой. Ядовитый, до дрожи знакомый голос в голове шепчет: «Давай, попробуй списать и это на совпадение». «В приступе больного любопытства (сам не понимаю, зачем) решил выяснить, почему именно волчий аконит. Почему эта дрянь из всех возможных растений выбрала меня? Почему люди, страдающие этим проклятьем, кашляют разными цветами? Да знаю я, что это бесполезная трата времени. Ну а что мне остается? Я в отчаянии, на грани бреда и притворяюсь, будто контролирую хоть что-то. В общем, пришел к собственному выводу, конечно же, абсолютно очевидному и банальному. Цветы — это всего лишь форма любви страждущего. Точнее, ее отражение. Ее сущность. Ее лицо, если угодно. У кого-то алые розы — страсть, горячая и хищная. Эти бедняги, наверное, задыхаются от собственных желаний быстрее, чем от болезни. У кого-то лилии — чистые, вымуштрованные чувства. Почти святость. Или нарциссы — жажда быть замеченным, признанным, обожаемым, как будто любовь — это трофей, а не пытка. У некоторых, говорят, распускаются маки — безнадежные, обессиливающие, затуманенные чувства, от которых человек тонет в собственных иллюзиях. В целом, вашему покорному слуге это бы тоже подошло. Ну так, к слову. Мне бы хоть что-то романтичное… хоть что-то красивое. Но нет. Мне достался волчий аконит. Цветок, который всегда на грани — красивый и ядовитый, опасный даже в малости. Цветок, что растет на холоде, в тенях, где никто не видит. Цветок, от которого при всем старании не избавишься. Моя любовь — это он. И никак иначе. Все, что я знаю о любви, существует только в нем: в том, как он бережет тех немногих, кто ему дорог; в том, как может быть нежен и внимателен, словно боится причинить боль; и в том, как превращается в фурию, если кто-то посмеет тронуть его друзей. Предки, он лечит и травит меня одновременно.» Гарри читает этот кусок дольше остальных. Он словно слышит голос Сириуса рядом — живой, резкий и в то же время обреченно мягкий. И видит лицо Римуса. С рассеянной улыбкой, отстраненным взглядом, в легком недоумении вскинутыми бровями. От этой картины становится невыносимо тоскливо. А от непроизвольно проведенных параллелей — совсем паршиво. «Я без понятия, как терпеть эту боль на постоянной основе. Не физическую, а ту, что хуже. Меня она сводит с ума. Невыносимо. Как можно изо дня в день смотреть на него, чувствовать его запах и тепло, заглядывать в глаза, но не находить того же огня, что испытываешь сам? Притворяться, что все как всегда, что тебя не пожирает изнутри проклятье, что слова любви — грубые, непрошенные, ничем не прикрытые — вот-вот не сорвутся с губ? Ха… Я живу с его именем на своем языке. Пытка. Никогда не обладал отменной выдержкой.» Гарри опускает дневник. Долго таращится в пол пустым взглядом. И только спустя минуту понимает, что не дышит. Потому что эти строки… Словно написаны тем, на кого он смотрит последние месяцы. Поттер вспоминает, как Малфой зажимал ладонями рот, будто вот-вот выплюнет сердце на пол. Черт. «Сегодня ночью почти не мог дышать. Грудь будто залили холодным стеклом. Пытался вызвать Джеймса — не смог даже крикнуть. Только шипел и кашлял этими чертовыми цветами. Понимаю, что долго так не протяну. Но признаться — значит разрушить все. А умереть — смешно и глупо. Значит… я зажат между "невозможно" и "невыносимо".» Поттер ощущает что-то вроде тошноты — смесь жалости, злости и какого-то позднего, бессмысленного страха. Сириус был один. И теперь Гарри понимает, насколько один. «Он сегодня сказал, что я слишком грустный в последнее время. Что будто увядаю на глазах. Спросил, что со мной. Я чуть не рассмеялся. Если бы он знал, насколько оказался буквальным. Я хотел ему сказать все. Настолько сильно, что чувствовал во рту привкус крови — или это сок из лепестков, я уже не понимаю разницы. Но я промолчал. Как же легко ему молчать рядом со мной. А мне — невозможно.» Гарри нервно пробегает пальцами по губам. Один в один. Проклятье, один в один! Он проходил это недавно — но находился по другую сторону проблемы. Задавал похожие вопросы, пытался понять, что происходит. И в ответ та же реакция — колкая усмешка. Ложь и попытка увернуться. Спрятать чувства за сотней замков. Гарри сжимает чернильное, истертое поле страницы. Ему хочется кричать. «Я долго размышлял и решался. Возможно, даже слишком долго — проклятые цветы уже почти не дают мне нормально вдохнуть. Радует, что Джеймс не стал задавать лишних вопросов. Догадался или же просто не захотел знать — мне плевать. Я рад тому, что он раздобыл мне зелье, я-то сам уже и шагу нормально сделать не могу. Перед глазами темнеет. Мерлин, до чего же больно. Я не хочу. Клянусь, не хочу всем сердцем расставаться с этими чувствами, но зараза уничтожает меня изнутри. Я бы хотел… так много. Но сейчас все мои желания сведены к одной цели — пережить ночь. А последствия… Зачем я все это пишу? Все ведь уже решил. В общем. Прощай, любовь моя. Я подвел самого себя.» Сириус писал их уже почти без сил — это видно в неровных буквах. Гарри едва не роняет дневник — так сильно дрогнули руки. «Все кончилось. Я в порядке. Было не больно. Теперь даже не понимаю, из-за чего было столько шума. Утром заходил Римус. Спрашивал, что вообще стряслось. Не смог связно объяснить — сослался на лихорадку. Укора совести не почувствовал. Странно. Я действительно так сильно любил его?» Гарри перечитывает последнюю строку трижды. Сириус пишет ровно. Холодно. Чуждо. Будто на автомате. В почерке осталась сила, но ушла искра. Больше не чувствуется того огня, которым были пропитаны все прочие записи. Поттер закрывает дневник. Пальцы дрожат. Он сидит очень долго, пока мысли не собираются в едва оформленную, но пугающую ясность. — Нет… Нет-нет-нет… Кровать скрипит, когда Поттер поднимается. А, возможно, это его кости, обросшие каменной коркой за время чтения. За окном медленно валит снег, практически растворяясь с серым небом. Равнодушный и неумолимый ко всему. Будто мир вокруг в порядке. Будто не разрушается для Гарри прямо сейчас. В груди все больше нарастает пожар. Нестерпимый настолько, что становится невыносимо больно оставаться без движения. Даже вдохнуть — мучительно. — Твою мать!.. — рявкает Гарри, подскакивая к стулу, на спинку которого навалена одежда. — Что за придурок?! Сложно было просто поговорить?! Еще никогда за всю жизнь Поттер не одевался так быстро. Схватив мантию, он вылетает из покоев, отправляясь на поиски Малфоя.

***

Спальня. Кабинет. Библиотека. Столовая. Балкон третьего этажа. Его нигде нет. Каждую дверь Гарри распахивает рывком, жадно вглядывается внутрь и едва не стонет, натыкаясь на пустоту. Ужасную, холодную и безразлично молчаливую. С каждой секундой паника просачивается и укореняется в Поттере все больше. Даже Сириус в свое время не справился. Испугался признаться Римусу — одному из самых понимающих людей в мире. А про Драко с Гарри и говорить нечего — они вдвоем уж точно не образец чуткости. Поттер выскакивает во внутренний двор. Морозный воздух вонзает ледяные когти под распахнутую мантию. Ноги увязают в еще неубранном с ночи снегу, каждый шаг будто тяжелее предыдущего. Он не останавливается. Не думает о согревающих чарах. Не берет посох. Не заботится ни о чем — кроме одного. Сердце колотится, легкие жгут от крика, руки сжимаются в кулаки. Гарри оглядывается по сторонам, словно зверь во время погони, и несется к кованым воротам, выкрикивая имя Малфоя так, что эхо отскакивает от деревьев и бьет обратно по нему. Плевать на Любомира. Плевать на все правила. Он должен найти его. Прямо сейчас. «Будь здесь, будь, черт возьми, здесь!» — думает Поттер, чувствуя, как паника и злость сливаются в неистовый поток внутри. За оградой его встречает сад, но между стволов не заметно ни единого силуэта. — Драко!.. — во всю глотку рявкает Поттер. Звук путается в сухих ветках и теряется где-то среди белоснежных хлопьев, что заполнили воздух и лезут в глаза. Крик и бег на грани сил выжигает остатки кислорода и заставляет легкие болезненно скручиваться. Гарри петляет по саду, глазами выискивая Малфоя и молясь, чтобы тот был здесь, а не где-то, куда слишком долго добираться. Не там, где искать будет уже поздно. — МАЛФОЙ! Поттер останавливается, будто вкопанный, придерживаясь дрожащей рукой за ствол бука. Сердце колотится бешено, грудь будто сжимает стальной обруч. Он не моргает, только смотрит. Перед ним — фигура в серой мантии. Тонкая, горделивая, неподвижная, как статуя. Драко стоит к нему в полоборота. Холодный ветер играет тканью мантии, подбрасывает снежные хлопья, но он сам почти не шевелится. — Чего орешь? — хриплый, почти трескучий голос срывается с тонких губ вместе с облачком пара. Взгляд ртутных глаз неимоверно усталый, практически пустой — настолько отстраненный. Гарри чувствует, как внутри что-то обрывается. Страх, тревога, паника — все сливается в одно невыносимое чувство. Кажется, что конец их истории наступил еще до того, как она успела развернуться. — Ты же… — Поттер медленно подходит к Драко. Ноги заплетаются. — Ты же еще не выпил его, да?.. На миг Гарри мерещится, что он целиком сделан изо льда, и Малфой вот-вот разобьет его на осколки одним коротким ответом. Драко, дернув уголком губ, делает еще одну затяжку. Запах табака пронизывает холодный воздух. — О чем речь? — сухо интересуется Малфой, хотя взгляд выдает все. Поттер чувствует, как внутри того бурлит что-то непроницаемое, что он тщательно скрывает. — О зелье против Кровоцвета. Ты болен им, так или нет? Поттер осторожно подходит ближе. Малфой же не сдвинулся ни на шаг. Лишь медленно выдыхает дым, а после швыряет окурок прочь. Снежная россыпь покрывает плечи серой мантии, сливается со светлыми прядями, оседает мелкими комками на ресницах. Прекрасен даже осунувшимся и мрачным. — Ты ведь уже все понял, Гарри. Так к чему эти глупые вопросы? — прохладно интересуется Драко, вскинув брови. — Да и вообще не понимаю твоего интереса. — Не смей мне сейчас сказать, что не мое дело, — предупреждает Поттер, нахмурившись. Паника, что клокотала в нем до сих пор, медленно трансформируется в злость. — Не после того, что между нами было. Малфой медленно поворачивает голову, ухмыльнувшись одновременно гадко и печально. От одного этого выражения лица у Гарри все внутренности стягивается узлом. В глазах Драко лишь один риторический вопрос: «А что конкретно между нами было? Насколько помню я — ничего серьезного». Дико хочется ударить либо себя, либо Малфоя. Но вместо этого Гарри делает еще шаг навстречу, не в силах отвести взгляда от мужчины напротив. — Из-за кого? — хрипло уточняет он, борясь между страхом узнать ответ и отчаянной потребностью в нем. — Кого ты так сильно любишь?.. Драко вздрагивает. Он настолько поражен вопросом Поттера, что медлит с ответом минуту-другую. Вокруг слышен лишь тихий скрип сухих веток под легким утренним ветерком. А после сухо смеется: — Ты сейчас издеваешься?.. О-о, даже не знаю… Подумай, Мордред тебя задери! И тут же заходится сухим кашлем. Несколько отрывистых звуков почти мгновенно становятся потоком. Драко сгибается пополам, зажимая рот ладонями. Сквозь напряженные пальцы проскальзывают лепестки — один за другим — и пикируют вниз. Гарри, спохватившись, бросается к нему, протягивая руки, но Малфой отбивает их резким взмахом, продолжая кашлять. Ему приходится опустится на одно колено, чтобы легче пережить приступ. Поттер присаживается рядом, все же осторожно коснувшись сгорбленной спины. — Значит, все-таки не выпил?.. Знает, что вопрос идиотский, но просто не мог не задать. Драко смотрит на него не столько разъяренно, сколько… оскорбленно? Гарри теряется в ситуации окончательно. — А должен был? То есть, вот у меня совсем никаких шансов с тобой, не так ли, Поттер? Это хотел сказать?! Гарри только и успевает, что приоткрыть рот, даже не зная, что именно собирается ответить. Но Малфой мгновенно перебивает его, наградит брезгливо искривленными губами и словами, что по остроте оказались лучше любого ножа. — Заткнись. И сам все знаю! Для шустрого перепихона я еще ничего, но вот для любви… — Драко сардонически ухмыляется и картинно вскидывает руки над головой. А после безвольно роняет те и безучастно косится в сторону, словно что-то внутри него с неприятным щелчком сломалось. — Я и сам бы… себя не выбрал. Пальцы Поттера, лежащие в районе лопаток Драко, слегка дрожат. — А у меня не подумал спросить?.. — лишь спрашивает Поттер сипло, перебарывая ком в горле. — Хах… чувства свои пожалел, прикинь? — отвечает кривой усмешкой Малфой. Но та почти сразу исчезает с губ. — Я… я надеялся, что этого окажется достаточно. Что хоть какая-то близость с тобой — уже достижение. Награда, на которую я и претендовать-то не имел права, но… кхах!.. Я… получил. Он снова задыхается приступом кашля. Некоторые белые лепестки, что невесомо оседают на сугробе, покрыты алыми кляксами. А Гарри не двигается, охваченный ужасом и трепетом одновременно. Время Малфоя на исходе. Он болен из-за него. Терять любимых — самое страшное из возможного. — Драко, послушай, я… Мучительный кашель перебивает на середине предложения. Гарри скорбно морщится, поглаживая дрожащую спину Малфоя. После, не выдержав, порывисто приобнимает его и утыкается носом между лопаток. Признание, которое Поттер душил в себе месяцами, звучит без какого-либо труда. — Я люблю тебя. Из Малфоя вырывается всхлип. Он жмурится, опуская голову еще ниже. Изящные пальцы судорожно сжимаются, комкая под собой мягкий снег. — Опять играешь в героя, Поттер?.. — хрипит он. — Это так не работает. Твое благородство… меня не спасет. — Я люблю тебя, — тихо, но упрямо повторяет Гарри. — Люблю то, как ты улыбаешься. И ворчишь, обновляя руны в моем кабинете. И обожаю чувствовать, как обнимаешь меня. Люблю твой скотский характер и дурацкую склонность к драме. И даже то, что ты не додумался со мной поговорить, а вместо этого отталкивал… Так можешь только ты. И я люблю это. Бешусь, но… люблю. Ни капли лжи в словах. И лишь малая доля того, что Поттер мог бы сказать о своих чувствах. Потому что говорить все — невероятно долго. А сейчас важно лишь одно. — Ты услышал меня?.. — почти беззвучно добавляет Гарри, не решаясь поднять головы. Драко все еще мелко дрожит. Но кашель медленно затихает, превращаясь в эхо. А после — тишина. Оглушительная. Томительная. И зыбкая. Спустя целую вечность Малфой медленно выпрямляется, заставляя тем самым Гарри отпрянуть. Драко быстрым движением ладони вытирает лицо от мелких капелек крови и непроизвольно выступивших на глазах слез. От сильного кашля или же чувств — кто его разберет. Малфой выглядит опустошенным. Усталость и облегчение сейчас сражаются в нем за первенство. Поттер же не знает, можно ли ему прикоснуться или это будет излишним. Брюки начинают мокнуть из-за снега, в котором они оба сейчас сидят, позабыв о морозе. — Драко, ответь, в тот вечер… У тебя в кабинете. Ты собирался выпить зелье против Кровоцвета, так? — спрашивает Гарри, сложив руки на коленях. Малфой пальцами зачесывает слегка влажные волосы, глядя куда угодно, только не на Поттера. Когда же подает голос — тот звучит совсем надтреснутым: — Не знаю. — Чего? Скорость, с которой Драко скорчил кислую гримасу (пусть и не такую эмоциональную, как всегда), поражает. — Что слышал. Я не самый решительный парень на свете, понял? — огрызается он. Тут же хмурится и опускает голову. После, недолго помолчав, неохотно давит из себя: — Не успел решить, что хуже: лишиться этих чувств или жизни, от которой я все равно не был в особом восторге. Гарри таращится на него во все глаза, округлив их от шока. Малфой, раздраженно поморщившись, кладет прохладную ладонь тому на лицо и заставляет отвернуться. — Еще пару лет назад и сомневаться бы не стал. Будь это кто-то иной, а не ты. Но… Не договаривает. У Драко всегда так. Только доходит до выражения чувств — сразу замыкается. Держаться уже нет сил. Поттер снимает ладонь Малфоя со своего лица и мягко сжимает ее. Хоть какое-то прикосновение сейчас — невероятное благо. Гарри надеялся, что если момент их признаний случится, то он испытает невероятное счастье. Но Драко, естественно, усложнил все так, что Поттер до сих пор пытается сбросить с себя остатки тревоги. — Хах, господи… У меня так много вопросов, — выдыхает Гарри, неуверенно усмехнувшись. Когда дело касается Малфоя, у него сплошные вопросы. С каждым днем только больше. Почему он заболел Кровоцветом именно сейчас? И почему ни разу не обмолвился о своих чувствах? В какой момент он испытал к Поттеру не просто влечение? И что было раньше: оно или влюбленность? И что они будут делать дальше? — Уверен, что на большую часть не отвечу даже сам себе, — после долгой паузы усмехается Драко, качнув головой. Его пальцы чуть крепче сжимают руку Поттера. И от этого становится совсем немного спокойнее. — Честно? Я сразу понял. Мог соврать хотя бы самому себе, но нет. Я узнал это чувство раньше, чем понял, что за растение выкашлял, — вдруг признается Малфой. Он пожимает плечами и улыбается так печально, что сосет под ложечкой. — Потому что… Я почти с самого начала понимал, что испытываю к тебе. Еще в сраном Хогвартсе, — осторожно добавляет Драко, глядя на Гарри так, словно до сих пор страшно говорить о подобном вслух. Будто Поттер возьмет и отвернется от него после этих слов. — Но… — Но, конечно же, я их скрывал, Гарри, — закатывает глаза мужчина. — Не будь дураком. За презрением, в основном. Так тщательно, что и сам почти поверил. Ненадолго. Из Поттера вырывается судорожный выдох. Гарри подается вперед совсем немного, хотя Малфоя слышно и без этого. — А потом ты заявился сюда… Слышал бы ты, как долго я смеялся у себя в спальне, — хмыкает Драко. — Почти до слез. От тебя реально не спрятаться. Разум Поттера пронзает испуганная мысль о том, что он ведь мог никогда и не попасть в Дурмстранг. Не испытать того, что чувствует сейчас. Но этот страх растворяется так же быстро, как возник. Потому что, как бы там ни было, он уже здесь. Все в порядке. — Эй… Взгляни на меня, — мягко просит Гарри. Его свободная рука опускается на щеку Малфоя. Два взгляда встречаются, и мужчин вновь окутывает молчание. Но в этот раз теплое. И трепетно многозначительное. Просьба виснет в воздухе, даже не озвученная вслух. — Тебе точно нужны слова? — обреченно вздохнув, уточняет Драко. — Разве прочих доказательств не достаточно? Поттер лишь кивает в ответ и совершенно по-глупому улыбается. Это заставляет Малфоя закатить глаза, но совсем скоро его тихий, слегка дрожащий от плохо спрятанных эмоций голос прорезает морозный воздух: — Люблю тебя, — он прикрывает веки и выдыхает. Следующие слова произносит с паузами и еще тише, почти с надломом: — Очень сильно люблю тебя. Наконец-то. Слава Мерлину. Кажется, Гарри вот-вот подпрыгнет от щенячьей радости, что переполнила его в этот момент. Он крепче сжимает ладонь Малфоя и подносит к своим губам, касаясь костяшек. А Драко же, неожиданно для них обоих, добавляет: — Люблю настолько давно, что… даже сраное мироздание утомилось ждать моего признания, — хмыкает он, кивая на россыпь лепестков, которые едва различимы на снегу из-за схожей белизны. Заметны лишь те, на которых остались алые разводы. Гарри усмехается, подумав, что Малфой действительно способен вывести из себя даже, мать ее, вселенную. — Так значит… цикламены, да? — спрашивает Поттер, скользнув взглядом по мелким лепесткам. — Почему именно они? По лицу Драко видно, что он совершенно не горит желанием обсуждать эту тему. И все же: — Без понятия. Наверно, потому что расцветают в холоде. — Что-то не уловил сути. — Не удивительно. Ты же дурак. Даже простые аллегории — это не твое, — Драко усмехается, слегка качнув головой. — Хах… Я от тебя без ума. Взгляд стальных глаз касается губ Поттера, задерживается на мгновение, а после поднимается вверх. Драко вопросительно, почти просительно смотрит на Гарри, и тот, ухмыльнувшись, подается вперед, нежно целуя его. Так, будто это впервые для них обоих. С дрожащими пальцами и затаенным дыханием. — У тебя горячие губы, — шепчет Малфой, отстранившись лишь на пару миллиметров. — Зато твои — ледяные. Мгмх… — Гарри улыбается, когда очередной поцелуй не позволяет ему договорить. И мир для них на миг останавливается.

***

«Я трус — и это то немногое, в чем я могу признаться лишь самому себе. Я вырвал из себя те чувства. Вытравил зельем, что на вкус напоминает прах. Все, что осталось от моей любви, — эти корявые заметки в дневнике и смутная боль между ребер при виде аконита. Наверное, уже никогда и не узнаю, был ли у меня шанс. Не уверен, что вообще хочу узнавать. Но если бы… Если бы у меня спросили, как лучше поступить, то я, руководствуясь своим поганым опытом, ответил бы: попытайся. Самая большая ошибка в любом начинании — это сдаться. Хах… жаль, что пару месяцев назад никто не сказал этого мне. И еще кое-что. Римус, если ты читаешь мой дневник, значит, я уже мертв и не успел сжечь это трагично-сентиментальное дерьмо. Других вариантов и быть не может. А раз так, то пользуюсь случаем. Пусть это будут мои последние слова тебе. Я испугался не смерти от цветочной заразы. Но мысль, что я больше никогда не увижу твоей физиономии (по причине удушья от аконита) привела меня в натуральный ужас. Ты — то немногое, за что я держусь (или, уже правильнее сказать «держался») в нашем проклятом мире. И это — мои искренние чувства к тебе. С сорняками в легких или без них. Как-то вот так. А хотя, нет, погоди, еще не все. Если вдруг мои чувства хоть немного были взаимны (на что, как ты уже понял, я вовсе не рассчитывал), то прости импульсивного болвана. Знаешь же… у меня даже метла загорается. Может, в следующий раз повезет больше? Навсегда твой и только твой, Бродяга.»