Когда город спит

Стояла глубокая ночь за окном лондонской квартиры Джонатана Пайна. В управлении «Ночные совы» он числился как Алекс Гудвин, но здесь, в этой спальне, шпионские имена теряли смысл. Однако за ее стенами город по-прежнему жил. Туман цеплялся за крыши, свет фонарей на набережной подрагивал во влажной дымке, а по улицам проезжали последние автобусы. Сам хозяин жилища уютно раскинулся на кровати во сне: он лежал на спине, лёгкое покрывало сползло с обнаженной широкой груди, лишь чуть прикрывая торс и бедра. В мягком полумраке можно было разглядеть очертания его тела: длинные, сильные руки — одна лежала на животе, другая была вытянута вдоль корпуса; чёткая линия ключиц; плавный рельеф груди, мерно поднимавшейся и опускавшейся во сне. Он был похож на гепарда, наслаждающегося отдыхом, но в любую минуту готового проснуться. Вдоль ног Джонатана растянулся на боку маленький кот с черной мордочкой, черными ушками, кофейно-светлым телом и длинными черными лапками. Уже давно минула операция «Пиявка» и закончились все дела, связанные с Роупером, но питомец не мог отказать себе в том, чтобы охранять своего хозяина хотя бы от ночных кошмаров. Кот поменял положение и, сладко зевнув, повернулся. Потом устроил длинную мордочку на лодыжке Джонатана, точно убеждаясь, что он никуда не убежит. Так могло продолжаться долго, но на тумбочке, рядом с томиком Лоуренса Аравийского — того самого, принадлежавшего когда-то Питеру Пайну, отцу Джонатана — мягко завибрировал телефон. Пайн вздрогнул и открыл глаза. Телефон не прекращал вибрировать. Кот недовольно поднял голову и пискнул вместе с зевком, будто желая сказать: ну возьми трубку, хозяин, пусть нам не снится снова эта поганая вилла на Майорке. Минуту помедлив, Джонатан потянулся за мобильником — длинные пальцы коснулись прохладного гладкого дерева тумбочки. Он взял смартфон и посмотрел на экран. Это была Джед. Перед тем, как разъехаться, они обменялись номерами телефонов и, тем не менее, она ни разу не воспользовалась возможностью перезвонить, словно в спокойствии и безопасности ее чувства охладевали. Думая об этом, Джонатан принял вызов и поднес смартфон к уху: — Пайн слушает. Голос был бархатисто-хриплым со сна и каким-то… домашним, что ли. На другом конце провода вздохнули так, как будто этот голос прошелся теплой ладонью по нервным окончаниям. — Джонатан… — наконец прошептала Джед. Пайн невольно сглотнул, словно она задела в нем что-то давно забытое. Кот фыркнул и спрыгнул с кровати, а потом, потянувшись, отправился на кухню подкрепиться. С этим ночным кошмаром хозяин, по его мнению, мог справиться самостоятельно. — Джонатан, — повторила она вновь, и он ощутил, как её голос лёг ему на грудь, скользнул по коже, будто порыв теплого летнего воздуха, неведомо откуда взявшегося в спальне поздней осенью. Пайн устроился в положении полулежа и подложил под спину подушку. Потом перехватил телефон левой рукой, точно рукоять «глока». — Ты в порядке, Джед? — он спросил это вполголоса, словно понимая, что ночь требует от них обоих интимно-благоговейной тишины. Пауза на другом конце линии была такой насыщенной, что Джонатан мог слышать, как она покусывает губу, собираясь с мыслями: — Просто не знала, можно ли тебе позвонить. — В Стамбуле тебя, помнится, это не остановило… — неопределенно хмыкнул Джонатан, вспоминая, какую взбучку закатил ему тогда Сингал совместно с Анджелой Берр. Звонок «девчонки Роупера» был для них красным флагом, при котором они были готовы свернуть операцию и вывести его из игры. Это было резонно — ведь во время звонка ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не сказать ничего лишнего. На другом конце линии раздался тихий, немного нервный смешок — будто она вспомнила и ту ночь в Стамбуле, и то, как сама боялась услышать в его голосе что-то, что перевернёт ей жизнь. — Да… тогда я была смелее, — произнесла она мягко. — Может, слишком смелой. Или слишком перепуганной, чтобы думать. Повисла пауза. Джед в трубке тихо вздохнула, и от этого звука у ее собеседника перехватило дыхание. — Но ведь ты тогда ответил, Джонатан. — она начала вполголоса, постепенно переходя на шепот — Значит, это что-то значило. Для тебя. Для меня… тоже. Пайн закрыл глаза и глубоко вздохнул, позволяя этим словам забраться глубоко в душу и распространить по телу легкое приятное тепло. — И вот теперь, — продолжила Джед немного смелее, точно что-то почувствовав, — я лежу и смотрю в потолок, пытаясь уговорить себя не быть дурочкой. Но набираю тебя. Я скучала. Она произнесла это «скучала» чуть тише и ниже, чем всю остальную фразу. За нею послышался шелест — шорох простыней? или она просто возилась на подушке? Джонатан вздрогнул и ресницы его затрепетали. — Звучит как сознательный выбор, — отозвался он, — но что ты хотела услышать от меня этой ночью? — Явно не «как дела, Джед» — отозвалась она с тихим смешком. — Догадываюсь, — Джонатан невольно улыбнулся, — ты дышишь так, как будто только что вернулась с пробежки. — Нет, меня волнует не спортзал, — проговорила она игриво. Пайн замер и затаил дыхание. И она почувствовала, какой эффект возымели на него ее слова. — Но если ты представил меня в спортивной форме, я ни капельки не возражаю, — продолжила Джед. Джонатан в ответ тихо выдохнул, не находя слов. — Джонатан Пайн, Томас Квинс, Эндрю Берч, — она словно ощутила свою незримую над ним власть в эту минуту, — сколько я себя помню, все эти джентльмены находили слова в любой ситуации. А теперь ты подозрительно замолчал… — Я визуализирую… — Джонатан перехватил трубку телефона в левую руку и правой медленно провел от шеи вниз по груди, воображая на своем теле ее ладонь, — и явно не спортивный костюм. Вновь повисла тишина, в которой едва слышно снова зашелестели простыни — она явно устраивалась поудобнее. — Ах, ты вычеркнул спортзал из уравнения, — наконец произнесла Джед, и Пайн почувствовал, что она улыбается, — и что же ты там визуализируешь? Надеюсь, хоть что-то приличное. Она сделала паузу, а потом поднесла телефон ближе к губам. — Правда, сегодня ночь для неприличных вещей. — поправила она себя. Пайн промолчал, продолжая водить ладонью по груди. На ее фразе о неприличных вещах он скользнул ниже, к торсу, отчего у него вырвался резкий рваный вздох. — Ооо, — деланно изумилась Джед, — я польщена, что так быстро могу вывести из равновесия мужчину, справившегося с самим Дикки Роупером. Оперевшись затылком о спинку кровати, Джонатан перевел взгляд в полутемное окно с такой надеждой, будто за ним мог увидеть ее силуэт. — Говоришь, не спортивный костюм, — Джед продолжала медленно, словно подбирая слова, которыми можно было бы играть на его чувствительности, — значит, ты представил на мне что-то другое? Или совсем ничего? — Расскажи сама, — он сжал телефон так, что кончики пальцев побелели. Но она лишь рассмеялась в ответ. — Ты же профессионал, Джонатан. Я думала, будет сложнее заставить тебя потерять самообладание. Пайн судорожно вздохнул, уже не пытаясь скрывать напряжение. — Ты слишком хорошо знаешь, куда надавить. — Мне просто интересно, — она кажется, опять пододвинула микрофон ближе к губам. Такая воображаемая близость сводила Джонатана с ума, — что будет, если я прижму посильнее. И мягко добавила: — Хочешь, я расскажу тебе, как лежу в постели? — Да, — почти простонал Джонатан, роняя свободную руку на простыню рядом с собой и сжимая ее в кулак. — Я лежу на боку, — она слегка отстранилась от микрофона и он ей был очень за это благодарен, — слегка подогнув ноги под себя и укрываясь по грудь простынями. — Повернись на спину, — выдохнул Пайн, — и скажи мне, что на тебе сейчас? — Ты начал командовать. — в ее голосе читалось ленивое удовольствие, — но самое смешное в том, что я повернулась. Слыша шелест простыней, Джонатан облизнул пересохшие губы. Он слишком четко представил контуры ее полуобнаженного тела, пряный запах апельсина с кардамоном, чуть слышно исходивший от ее кожи… — На тебе… — продолжил он тихо, — кружевное белье? Бежевый комплект, который больше показывает, чем скрывает? На другом конце линии воцарилась вновь на какое-то время тишина. — О Джонатан, — произнесла Джед после, растягивая звуки его имени так, что он вообразил, как она улыбается, чуть щурясь, — ты слишком хорошо помнишь то, на что старался не смотреть. Джонатан облизнул губы. Его свободная рука скользнула чуть ниже торса и там остановилась, подрагивая в ожидании. — Ошибся? — Ага, — в голосе ее слышались победные интонации, — потому что я медленно снимаю трусики. Потом лиф… В трубке снова что-то тихо зашелестело. Джонатан на секунду забыл как дышать, крепче сжав смартфон, словно тот был якорем реальности в ночном безумии. — Джед… — он резко выдохнул, — ты понимаешь, что делаешь со мной? — Понимаю. Но ты не просишь меня остановиться. Джонатан молчал. Она несла полнейший вздор, заставляя его терять контроль над собой вопреки годам выдержки военного и отельера. Так было с первой встречи, так продолжалось и до сей минуты. Он не мог ей отказать, вновь ощущая, как в голове мутится от желания. — А что на тебе в этот момент? — Джед решила нарушить тишину. — Покрывало, — тихо прошептал Пайн. — И больше ничего? — кокетливо осведомилась она. — Почему же? Твое влияние. Моя злость на собственную потерю контроля. Если бы ты была рядом, я бы заставил тебя замолчать. — В кровати? — теперь пришел ее черед тяжело вздыхать. Это придало Джонатану сил. — Ты права. В кровати скучно… — проговорил он с расстановкой, — если бы я вошел в комнату и ты встретила меня в том, в чем ты сейчас — я бы не стал идти к кровати. Это слишком далеко. — Прямо у стены? — она, кажется, задохнулась от нахлынувших эмоций. Джонатан почувствовал, как она тяжело дышит и даже то, как прикусывает губу, пытаясь в свою очередь совладать с собой. — Прямо у стены… — согласился Пайн. — потрясающий контраст температур: холодная стена и мое тепло… Джед на том конце провода кажется, онемела. Джонатан закрыл глаза, слыша у уха лишь ее горячее дыхание. Оно звучало, как нежнейшая музыка ночи, лишь добавляя красок его фантазиям. Вместе с тем, его пальцы жили своей жизнью, проходясь его телу так, как касалась его когда-то эта женщина. Это было искушением, но одновременно — и спасением. — Почему у стены? Почему именно там? — наконец откликнулась Джед. — Потому что ты не смогла бы уклониться от меня в тот момент, — Джонатан провел зубами по нижней губе и открыл глаза, — я видел бы каждую твою реакцию прежде, чем ты бы пришла в себя… — Зачем это тебе? — тихо простонала она. — Потому что я слишком долго жил среди людей, для которых ложь была игрой, стилем жизни… — Джонатан прикоснулся было к средоточию собственного желания, но затем убрал руку. — ты единственная, перед кем я не хотел бы принимать правила этой игры. Даже по телефону… На другом конце линии стало так тихо, что он мог бы услышать одинокую муху, проснувшуюся на ее стекле. Конечно, если бы та в этот момент пробудилась. — Я хочу прочитать правду в дрожи твоего тела. — продолжал Джонатан, — в твоих глазах. Хочу отыскать там и свою правду тоже. Эти слова повисли в воздухе тяжелее, чем любое прикосновение. — Ты сейчас еще опаснее, чем был при Роупере… — Джед дышала глубоко, стараясь прийти в себя. Он слышал ее так ясно, будто она была рядом, на другой половине его кровати. — Ты… — её голос сорвался, стал почти беззвучным, — ты сводишь меня с ума. Даже сейчас. Пайн вновь закрыл глаза и крепко прижал телефон к уху, боясь потерять хрупкую, но такую желанную связь с ней. — Тогда представляй, — хрипло прошептал он, — что я подхожу к тебе ближе. Прижимаю к холодной стене. И спрашиваю… Он сделал длинную мучительную паузу. — Джед, ты уверена, что хочешь, чтобы я продолжал? С той стороны раздался тихий, сдавленный вдох. Потом ещё один. — Джонатан, мне страшно… — наконец прошептала она. — Мне тоже… — Пайн убрал руку, державшую телефон, и зажал его между плечом и щекой. Казалось, что он пытался согреть и ее, и себя в этот момент. Вновь воцарилась тишина, в которой оба какое-то время дышали в унисон, обретая утраченное спокойствие. — Джед? — наконец позвал Джонатан. — Да? — Ложись спать. И дай повод завтра уже мне позвонить тебе. Кажется, она улыбнулась. И ответ прозвучал с какой-то неожиданной теплотой: — Хорошо, Джонатан. Связь оборвалась. Пайн выдохнул и убрал телефон, наслаждаясь послевкусием подаренной ему надежды. Потом оглядел себя и медленно побрел в ванную. Тем временем кот, возвратившийся на кровать, свернулся пушистым клубком в ее углу. Пусть за окнами и занималось утро, но остатки ночи все же нужно было доспать.