Культ тела

Это началось давно. С того самого момента, как на Соловки впервые с «прихода Эйхманиса к власти» приехала комиссия. Возглавлял её ответственный сотрудник Арсентьев, на тот момент — старший майор госбезопасности. Про себя же Эйхманис презрительно прозвал его «ищейкой». Он просматривал протоколы, составлял отчёты, изучал всё дотошно, до последней буковки. Нарушения искал. И ведь нашёл же, сволочь такая. Перед отъездом комиссии Фёдор активно кивал головой, притворно улыбался и обещал наказать нарушителей. Когда жал Дмитрию руку — на прощание — впервые прямо посмотрел в его глаза. Такие тёмные, холодные и жгучие одновременно, властные, насмешливые и вместе с этим ужасающе спокойные. — Надеюсь, нам ещё нескоро доведётся встретиться при подобных обстоятельствах, — произнёс он тогда, чуть улыбаясь. — Фёдор Иванович. — Взаимно, товарищ Арсентьев, — отозвался Эйхманис, продолжая держать руку в чужой ладони. Хватка у Арсентьева была стальная. В прямом и в переносном смысле. И Фёдору было странно и даже дико осознавать, что в этих руках — холёных, тёплых, каких-то совсем не по-мужски изящных, с длинными и тонкими музыкальными пальцами — была такая мощь. Искренние надежды Фёдора — и фальшивые, притворные Арсентьева — не оправдались. Проверяющая комиссия приезжала ещё не раз. И Дмитрий как её начальник был неизменен. Менялись только лишь его звания. Вот тогда-то и началось. Это странное чувство не разрасталось постепенно, нет. Оно напоминало цунами. Накрыло сразу и с головой. Утащило на самое дно и теперь уже было не выбраться. Презрение исчезло, вместо него к ненависти примешалось что-то ещё. Что-то страшное, неизвестное и ужасающе органичное. Оно было уместно и чужеродно одновременно. Просто в какой-то момент Эйхманис поймал себя на том, что в красках представляет, как убивает одного из лагерных следователей. Долго, жестоко, отвратительно и кроваво. Чтобы он захлёбывался своей кровью, не в силах её выплюнуть и глотнуть хотя бы немного воздуха. За что? Да просто потому что он позволил себе улыбнуться Арсентьеву. Потом ещё был кто-то из надзирателей, секретарь, чекисты, каэры и прочие. Всех уже не вспомнить. Они стёрлись из памяти точно так же, как с рук стёрлась со временем их кровь. И тоже были всего лишь рукопожатия, взгляды, улыбки. Не больше. Фёдор взял бутылку водки и с каким-то остервенением налил почти полный стакан. Выпил залпом, едва поморщился. Он не понимал, что с ним происходит, и это его невероятно злило. С чего вдруг ему теперь стал так важен человек, которого он раньше терпеть не мог? Почему его теперь приводит в бешенство одна лишь мысль о том, что он может кому-то улыбаться? И почему тогда он убивал и убивает всех, кто смел касаться Арсентьева своими грязными руками? Час назад он попросил Дмитрия Андреевича зайти к нему. Пришло время прояснить кое-что. Тихо скрипнули дверные петли. — Мне сказали, что ты хотел меня видеть. Эйхманис посмотрел на вошедшего. И Митя мог поклясться — в этом взгляде не было ничего, кроме какой-то ненавидящей страсти. Арсентьев усмехнулся. — Дверь закрой, — прохрипел начлаг и медленно встал из-за стола. — На ключ. Он ненавидел Арсентьева. Ненавидел и жутко хотел. Хотел до дрожи, до зубного скрежета, до того, что кадык сводило. До какой-то исступлённой и бессильной ярости, когда под горячую руку попадались все, кто не успел скрыться из поля зрения начлага. Дмитрий запер дверь, прошёл в кабинет. И сел на диван, вальяжно откинувшись на спину и закинув ногу на ногу. Наглый, самодовольный. Красивый, как сам дьявол, если бы Эйхманис в него верил. Его хотелось придушить. Долго сжимать его горло ладонью, наблюдать, как из него уходит вместе с воздухом жизнь. И наконец свернуть ему шею. — Так и зачем же я тебе понадобился? — спокойно поинтересовался Арсентьев. — Ещё и после отбоя. — Нужно кое-что прояснить. Дмитрий выгнул бровь и чуть откинул голову, мол, слушаю тебя. Из его уставной причёски выбилась тоненькая прядка. Она упала на высокий лоб, и её кончик коснулся очерченной брови. Это выглядело так небрежно и очаровательно. Фёдор подошёл к нему почти вплотную. Какое-то время он стоял возле дивана, мрачным изваянием возвышаясь над Арсентьевым и меря его взглядом. И вдруг наклонился, схватил Митю за запястье и резко дёрнул на себя. Обнял его за талию и крепко прижал к себе. Арсентьев был чуть выше него, тонкий, какой-то слишком возвышенный для чекиста. Ну никак вот он не вязался с образом сотрудника госбезопасности молодой Страны Советов, так ещё и в офицерском звании. Но чем чёрт не шутит, да ведь? А Митя как ждал такой наглости. Только усмехнулся и небрежно обнял начлага за плечи, с любопытством ожидая его дальнейших действий. Арсентьева хотелось сжать в объятиях так сильно, чтобы захрустели его кости. Хотелось искусать его всего до крови. Чтобы он метался в руках Фёдора, шипел от боли и царапал короткими ногтями его плечи в кровь, разумеется — в качестве мести. А потом долго-долго целовать места укусов, ласково и нежно касаться их губами. И чтобы слушать уже не шипение, а наполненные каким-то мазохистским удовольствием стоны. И чтобы тёплые холёные ладони чувствовать на лопатках, как они гладят расцарапанную кожу и ближе к себе притягивают. Фёдор склонил голову и поцеловал Дмитрия где-то под челюстью. Потом под подбородком. Коснулся губами кадыка. В нос ударил пряный аромат одеколона. — Почему ты столько людей отправил под размах? — Митя вплёл длинные пальцы в волосы начлага и, сжав их в кулаке, грубо оттянул его от себя. Посмотрел в глаза. — Я говорил тебе о единицах, а там список под сотню. Эйхманис на этот взгляд ответил. А в его собственном смешалось множество разных чувств и эмоций. Злость, нежность, страсть, восхищение, ненависть. Одержимость. И от всей этой гремучей смеси у Арсентьева закружилась голова, а в душе что-то встрепенулось. — Потому что ты должен быть только моим, — отозвался начлаг. И вновь приник, припал, прижался к шее Мити. Целовал страстно, прикусывал кожу, тут же проводя языком по новому укусу. Нежно касался губами ключиц, изящных, идеальных, словно вытесанных из мрамора, всё крепче прижимая к себе Митю. А Арсентьев, уже без кителя, в расстегнутой рубашке, и впрямь откидывал голову и тихо постанывал, улыбаясь лукаво. И впрямь держал ладони на лопатках. ближе притягивая. Ещё с первой проверки всё знал, всё сразу понял. Вот такого его не хотелось убивать. Такого его хотелось воздвигнуть на пьедестал. Сбросить всех старых божеств, и теперь только ему одному приносить жертвы. Теперь только перед ним на коленях стоять, только на него молиться. …Эйхманису кажется, что он сходит с ума. Он вновь склоняет голову и осторожно касается губами кривого шрама на груди Арсентьева, грубо вбивая того в холодный широкий подоконник. Митя теперь стонет уже открыто, сильно сжимая коленями талию любовника. Их всё равно никто сейчас не услышит. — Ты меня с ума сводишь, — хрипло шепчет начлаг, до синяков сжимая бёдра любовника и опаляя дыханием его шею. Арсентьев вплетает пальцы в волосы Фёдора и мягко касается губами его виска. Медленно ведёт носом по скуле. Ласково целует в губы. — Я и так только твой, — шепчет так, что ноги подкашиваются и в глазах темнеет. Эйхманис отвечает на его поцелуй со всей нежностью, на которую только способен. И понимает, что теперь пропал окончательно. Арсентьев всегда знал, как добиться своего.