Ближе, чем вчера

– Разве это твоя заслуга? Вокс ненавидел этот голос — вечное дребезжание старого радиоприёмника из 30-х, захлёбывающегося собственным шумом и треском. Он звучал так, будто намеренно вколачивал в него последние осколки самоуважения, вызывая липкое раздражение от того, с какой пугающей лёгкостью с ним обращались. Его бесконечно водили за нос, нагло посмеиваясь прямо на его территории — той самой, которую он выстраивал годами, с маниакальной чёткостью стратегий и безукоризненными планами. Как такое могло не разжечь в нём бурю негатива, тяжёлого, как свинец, и неподдающегося подавлению? Но, что было самым отвратительным, — одновременно этот голос притягивал его. Опьянял и врезался под кожу. Он манил так сладко и тонко, что становился почти зависимостью, затягивая в свои опасные чары и оставляя после себя лишь новые, ещё глубже врезанные раны. – Разве ты ещё не понял? Оглянись вокруг, Ал, здесь все моя заслуга. Конечно, Аластор всё знал. Знал каждый триггер, каждую болевую точку, тщательно оставленную им же самим, — и именно это доставляло ему настоящее извращённое удовольствие. Он намеренно дёргал за старый, до конца не затянувшийся нерв, прекрасно понимая, что всё ещё способно заставить Вокса почувствовать себя ничтожным. Он лучше многих видел: вся грандиозность, вся напускная мания величия видео-оверлорда держалась на хрупкой, как тонкое стекло, самооценке, которую приходилось подпитывать бесконечными комплиментами. Но сейчас они были одни. Никто не нашёптывал Воксу сладких, ласковых слов, никто не подпирал его эго — и воздух в комнате давил, как бетонная плита. Если Вокс был надёжной, хоть и нестабильной программой, то Аластор становился вирусом, который невозможно стереть, невозможно выгрузить из сознания. Он проникал слишком глубоко. Ему нравилось это — процесс ломания, медленного выведения из себя, доведения до кипения. Он просто не мог удержаться от соблазна снова и снова поддеть Вокса, наблюдая, как тот едва сдерживает рвущиеся наружу эмоции. – Правда? Ты бы продержался даже без двоих Ви? Вокс нервно дёрнулся, бегло оглядывая комнату. Мало ли — вдруг кто-то из Ви стоит прямо за дверью, настойчиво ловя каждую вибрацию воздуха в ожидании ответа. Внутри он отчаянно пытался убедить себя: да, он бы и без чужой помощи взлетел вверх, собирая удачу так же легко, как сортовые яблоки с идеально ухоженного сада. Но где-то глубоко, на дне сознания, тёмный шёпот тянулся липкими лапами: нет, ты ничего не стоишь без остальных. И этот голос имел знакомые интонации — слишком похожие на образ Аластора, намертво въевшийся в его голову. Этот маленький олень, вечно насмешливо фыркающий над ним, над его идеями, над его значимостью, сидел там, внутри, как клещ, впившийся под кожу. Вокс не мог вынести самой мысли о том, что кто-то отказывает ему в признании силы, влияния, величия. Это было унижением — ядовитым, обжигающим. Унижением, которое он не собирался терпеть. И всё же… сейчас Аластор был перед ним. В жалком, почти комичном виде — привязанный к стулу, с лёгким прищуром, глядящий из-под лба так, будто видел Вокса насквозь. Этот взгляд, это положение, сама сцена — всё вызывало у Вокса мурашки, почти детскую, низменную радость. Как будто наконец-то судьба позволила ему ощутить вкус маленькой, но такой желанной мести. – Конечно. Я бы сам их поднял, если бы хотел. Ты многое упустил, пока пропадал. Ложь. Аластор нутром чувствовал её — ощущал, как Вокс судорожно пытается исказить собственную значимость, вытянуть себя из ямы, в которую падал в его глазах. Он ясно слышал в его голосе то отчаянное, почти умоляющее желание услышать от него простую фразу: «Да, ты победил меня». Но ответ так и не слетал с его губ. И именно эта нестыковка — это комичное, жалкое стремление добиться признания — забавляла Аластора до дрожи. Он наслаждался его зависимостью, этим вечным стремлением Вокса быть первым, лучшим, самым ярким. Его демонстративной нарциссичностью, словно выставленной напоказ драгоценностью. Аластору было трудно не играть с ним — не подколоть, не задеть тонко и болезненно. Это было его привычной манерой, частью его сущности… или всё-таки слабостью? Слишком личной, слишком живой. Он видел: Винсент менялся. И менялся к худшему. Когда-то он вызывал у него уважение, даже что-то более опасное, чуждое Аластору — тёплое, нелогичное чувство, глубоко зарытое в сознании, которое он предпочитал не тревожить. Он не хотел нарушать собственную зону комфорта — не хотел вытаскивать наружу то, что рисковало разбить привычный уклад его жизни. Когда-то Вокс был хорош. Достоин. Увлекателен в своей амбициозности. Аластор уважал его. Но всё меняется. Посиделки в баре, которые раньше казались почти приятной традицией, теперь давно переросли в глухую, вязкую вражду, тянущуюся уже многие годы — как старый, неразорванный узел, которым они связаны крепче, чем хотели бы признать. – А смог бы ты сказать такое при них? Высказать, что ты не просто жалкий оверлод , который держится за счет других, а отдельная личность. Послать их, сказать что сделал все сам.. Вокс тяжело вздохнул. Процессоры ощутимо нагрелись, будто его собственное «сердце» перегорало изнутри, и внутренний стержень начинал ослабевать. Он ненавидел свою чувствительность к словам Аластора — ненавидел то, насколько сильно тот влиял на него, как легко мог одним жестом, одной фразой разрушить то, что Вокс строил годами. Ему было отвратительно, что ради того, чтобы стереть Аластора из своей жизни, он был готов на всё… и всё равно не мог. Ведь когда-то он любил его. По-своему, искренне, почти по-детски. Аластор вдохновлял его, пробуждал в нём самые глубокие, тщательно запрятанные струны души — а затем столь же хладнокровно разрывал их своим ледяным равнодушием. Вокс не знал, что Аластор терпеть не мог прикосновений, — но тот позволял ему себя касаться. И Винсент пользовался этим. Слишком часто. Он обожал мимолётно коснуться его руки, ухватиться за рукав, провести пальцами по локтю, улыбнуться в полтона — вызвать едва заметный трепет, который видел и чувствовал. Это была его первая настоящая, как ему казалось, дружба… слово, которое он так отчаянно пытался к ним применить. Многие не считали их друзьями, и не без причины. То они были неразлучны, держались друг за друга, как будто мир вокруг не существовал; то сидели в противоположных углах комнаты, бросая друг другу короткие, почти ленивые кивки. Вокс же вечно смотрел на него своим фирменным, немного глупым, но до невозможности тёплым, влюблённым взглядом — и ему казалось, что в глазах Аластора он видел ответ. Тонкий, ускользающий, но такой желанный. Жаль только, что он умудрился всё это неправильно прочитать. Или… слишком сильно хотел увидеть то, чего никогда не было. – Проверяешь меня? Да, смогу. Только вот зачем? Мы партнеры. Аластор не был уверен, отпустил ли его Вокс… в том самом, более интимном смысле. Его влюблённость когда-то была слишком очевидной, почти неприкрытой — и, что хуже всего, в те времена она была отчасти взаимной. Но сейчас Аластору было даже смешно вспоминать об этом. Всё давно сменилось ненавистью — глухой, тяжёлой, въевшейся в них обоих, как старая рана, что так и не затянулась. И всё же… любопытство терзало его. Ему хотелось вывернуть душу Вокса наизнанку, раскрыть каждую скрытую мысль, каждую фантазию, каждую эмоцию, которую тот до сих пор связывал с ним. Аластор был почти уверен: эти мысли были различны по природе, противоречивы, хаотичны — смесь тоски, злости, боли и чего-то более… живого. И именно эта смесь цепляла его сильнее всего. Не на шутку. – Докажи, что ты не неудачник. Вокс сделал шаг вперёд, проедая Аластора взглядом. За весь их разговор их глаза не отрывались друг от друга, разве что на пару коротких мгновений — как в бессловесном поединке, где каждый пытался пронзить другого взглядом быстрее. В последнее время Вокс всё сильнее ощущал, что те давние, тёплые чувства никуда не исчезли, как он наивно считал все семь лет. Они трансформировались во что-то более мощное, более опасное — в ненависть, горькую и обжигающую. Он часто ловил себя на мысли о губах, прикосновениях, откровениях — и ничто не трогало его так, как мысли об Аласторе. Конечно, рядом был Валентино, приносящий приятные физические ощущения и эмоциональные качели, — но на фоне Аластора он казался тусклым, почти незаметным, словно блеклая тень, растворяющаяся в ярком свете, который исходил от него. – Кому, тебе? С насмешкой сказал он, едва заметно вскинув бровь. Их отношения казались обречёнными на вечность: тяжёлую, гнетущую и в то же время странно желанную. Их конфликт был не просто противостоянием — это была травматическая связь, необходимая обоим. Вокс представлял собой травмированную сторону, ту, которая отчаянно пыталась доказать свою ценность. Его сталкивало с собственной неуверенностью, с ощущением ничтожности, с постоянным страхом провала. Он был зациклен на Аласторе, потому что тот разрушил весь его тщательно выстроенный образ себя. Одним своим присутствием Аластор показывал: всё, что Вокс строил — всего лишь маска. И именно это порождало зависимость: желание доказать обратное становилось почти навязчивым. Аластор, в этом дуэте, был доминирующей, эмоционально отстранённой стороной. И это его развлекало: каждый бурный всплеск эмоций Вокса, каждая попытка произвести впечатление лишь подстёгивали его любопытство. Вокс жаждал признания Аластора. Не романтического — хотя, может быть, это было бы приятно. Не дружеского. Признания силы. Чтобы Аластор хотя бы одним взглядом сказал:«Ты достойный противник». Но Аластор молчал. И именно это делало Вокса зависимым. Он застрял в бесконечном цикле, стараясь впечатлить того, кто не впечатляется. Словно актёр в картонном театре, где впервые за многие годы появился живой зритель, способный видеть всё насквозь — но оценить, похвалить или отвергнуть — он не решался. – Именно. – прохрипел Аластор. Вокс тяжело выдохнул. Внутри что-то щёлкнуло, словно защёлка, высвобождая долгожданный импульс, и он почти мгновенно двинулся к Аластору. Действие было почти неконтролируемым, родившимся в глубинах сознания, и он прекрасно понимал, на что идёт. Он был готов вести себя как безумец, как отчаявшийся хищник, но в нём жгло неудержимое, всепоглощающее желание доказать: он способен на всё, на каждую грань, каждый предел. Он остановился прямо перед ним, слегка наклонившись, чтобы осторожно, почти трепетно, взять лицо Аластора в ладони. Прикосновение обожгло пальцы, и по спине того пронёсся короткий электрический ток — напряжение Вокса ощущалось настолько остро, что оно казалось почти материальным. Время растянулось до непривычной медлительности, воздух замер в густой паутине ожидания, словно предоставляя шанс завершить задуманное. Вокс наклонился и коснулся его губ коротким, едва ощутимым прикосновением — холодным, но одновременно ошеломляюще тёплым. На удивление, Аластор даже перестал улыбаться, глаза расширились, а губы застыли в почти невольной неподвижности — он явно не ожидал такого хода. Вокс сам с трудом осознавал, что осмелился, но поступок уже был совершен. Внутри всё вспыхнуло: обжигающая ненависть, пылающие противоречивые эмоции и внезапное, почти ошеломляющее счастье слились в ослепляющую, взрывную вспышку. Мир вокруг стал ярче, плотнее, осязаемее; он прикрыл глаза, позволяя этим секундам растекаться, растворяться в сознании, захватывая каждую мысль, каждое ощущение. Аластор же таращился на него, пребывая в кратковременном шоке. Его мир тоже стал чрезмерно ярким, резким, словно раскалённый металл, и он понял: его прежнее «я» обрадовалось бы… Но сейчас он ощущал острое, колющее чувство ненависти, которое давало куда большее и извращённое удовольствие. Вокс отступил на шаг, удовлетворённо улыбаясь, слушая собственные мысли, клокочущие и кричащие внутри, словно отдельные голоса, требующие признания. Экран казался воспламенённым, пульсирующим живым светом, хотя он не делал ничего, что могло бы его вызвать. Всё вокруг вибрировало от внутренней энергии, и в этих секундах, столь коротких и одновременно вечных, он ощущал себя одновременно могущественным и уязвимым — полностью живым. – Теперь я оправдал твои ожидания? На мгновение роли поменялись, и теперь Вокс сам усмехался над ним — тихо, лукаво, с едва заметной искоркой в глазах. Аластор лишь широко улыбнулся, безмятежно и спокойно, будто храня в себе все ответы, но не желая их выдавать. Его взгляд был мягким, но хитро пронзительным, оставляя Воксу чувство одновременно поражения и непередаваемого возбуждения от этой игры.