Der Traum.

***

      Берхард достаточно невнимательно слушал речь американской столицы, иногда прикрывая глаза, чуть ли не засыпая за этим треклятым столом. Собрание столиц проходило слишком долго по мнению всех, даже Берлина и Лондона, но, видимо, не Анакоста, который уже целый час вещал об одной теме. Похоже, того даже не смущает, что мало кто слушал уже, просто напросто устав.       Вашингтон говорил что-то про мировой кризис, ухудшение климата, территории и... что-то ещё. Но вот что, немец никак не мог уловить, буквально засыпая под монотонный голос мистера Анакоста. Возможно, странно, что этого никто не замечал, хотя большинство разделяли скудный настрой немца на этом собрании. И если сидящая напротив Варшава ещё вяло слушала, внимательно следя за американцем и его гипнотизирющей ходьбой туда сюда. То вот сидящий от немца по правую руку Рим уже точно спал, опустив голову на свою грудь.       Немец бы соврал, если бы сказал, что это неприемлемо. Сейчас, после целых драных четырёх часов унылого собрания так поздно вечером, действительно хотелось отдохнуть, даже немцу. Но тому вряд-ли хотелось вести себя так неуважительно, всё таки, это может повлиять на его репутацию. Только вот веки сами медленно, но верно смыкались, а голос Вашингтона становился всё тише...       И не успел он исчезнуть, как обратно стал до невыносимого громким, а сознание слегка прояснилось, когда тот почувствовал, что его бедро сейчас достаточно сильно, что аж больно, сжали пальцы чужой руки. Тот сглотнул ком в ставший в горле, слегка смущённо взглянув на своего соседа по левую руку. Сегодня ему, как обычно и бывает на таких собраниях, не особо везёт, ведь если с одной стороны сидит Лучиано, к которому немец уже свыкся, то с другой... Москва.       Шпрее прекрасно осознаёт, что сам подписался на это место, даже не до конца понимая почему, ведь, в действительности, были и другие свободные места. Или же это вина скорее Тиберио, ведь тот решил сесть именно возле своей "жемчуженки", с которым не видился целый, видите ли, месяц. Хотя Париж, как думалось немцу, предпочёл бы другую компанию, в виде сидящего ближе к американской столице Лондона, что мирно перебирал бумаги у себя в руках, иногда поглядывая на де Сенье.       Как хорошо, что возле Пьера оказалось два свободных места, и очень жаль, что именно место возле немца уже раньше их окупировал Московский.       Рука русской столицы явно смущала немца и в тоже время озадачивала. Вряд-ли Московский позволил бы себе... такое. Еще и в таком месте. Да блять, не с Берлином же, в конце то концов! Тот вопросительно и слегка даже раздражительно, что получилось само собой, взглянул на москвича, секундой позже ловя его ответный взгляд голубых, словно водная гладь, глаз. Московский ничего не сказал и быстро вернул своё внимание Вашингтону, второй рукой лишь незаметно подсовывая немцу небольшой листочек бумаги, похоже, записку. Ну нет, этот русский хочет с ним записками пообмениваться, или что? Что за абсурд...       Берхард лишь слегка озадачинно и, словно сонно, покосился на записку, не спеша её брать. Но, помедлив, тот, всё таки, разворачивает её. Лишь два слова: "Не спать". Что-ж, Шпрее готов согласиться, что спать ему, действительно, не стоит, особенно, когда его будят таким образом. Тот не стал ничего отвечать на это, опуская свой взгляд вниз, под стол, где его бедро, всё ещё, сжимала чужая рука, уже не так сильно, но, всё ещё, надёжно.       Московский ведь уже увидел, что немец не спит и вряд-ли опять станет, так почему не заберёт руку? Это ведь... непристойно и... смущающе, если уж честно. Шпрее молился, что бы его лицо не покраснело от такого жеста доброй воли Москвы, который решил, что помочь немецкой столице именно таким образом это отличная затея. Ради любопытства тот невесомо кладёт свою руку поверх чужой конечности. Видимо, Московский ещё более не пробиваемый камень в этом плане, чем даже Темзенд, ибо тот даже не напрягся и не вздрогнул. Одним словом, никак не среагировал, всё так же таращась на Вашингтон, словно он его, действительно, гипнотизировал.       Московский лишь провёл пальцами по бедру, чувствуя тяжесть и жар навалившейся на них конечности. Тот незаметно выдохнул, поглядывая на брата подле себя, тот, к слову, тоже ворон считал. Но с ним он уже не церемонился, просто забирая руку, что подпирала подбородок, да так резко, что Минск чуть не вмазался тем же подбородком об столешницу. Но намёк, точнее предупреждение, тот явно понял, хоть и Московского он не особо боялся.       Михаил же хмыкнул про себя, что Анакост уже забрал половину его свободного за сегодня времени и нужно бы уже расходиться. Но... тот еле уловимо вздрогнул, когда чужие пальцы переплелись с его же, достаточно сильно, словно в тисках, сжимая конечность русской столицы. Тот даже на мгновение затаил дыхание, совсем не подозрительно поворачиваясь ко второй столице. Берлин, в свою очередь, тоже с фальшивым интересом в глазах смотрел на Вашингтон, вертя свою ручку в свободной, правой руке. Михаил не знает, заметил ли немец, что русский устремил к нему своё внимание или знал заранее, что привлечёт его своим жестом, но немец, помедлив буквально секунду, перевёл на многоуважаемого мистера Московского свой ледяной взгляд, в котором насмешка так и читалась, а лёгкая улыбка лишь подкрепляла его уверенность в том, что немец решил поиграть.       И эта незамысловатая игра называлась: "Кто кого больше смутит". Тот не был в этом уверен, но, всё указывало на это, ведь хватка немецких пальцев слегка ослабла, а сама рука поднялась выше, к запястью русской столицы, еле касаясь того кончиками пальцев. Михаил чувствует, как по телу проходится лёгкая дрожь, которую немец тоже заметил, хмыкнув про себя.       Московский старается никак не реагировать, всё так же незаметно, как и раньше, изредка поглядывая на Берхарда. Тот видит, как в глазах чистейшего неба мелькает мимолётное замешательство и удивление, а после взгляд Шпрее устремляется вниз, когда рукой русский сжимает уже одну из икр германца, прямо рядышком с паховой областью. Того забавляет еле заметная краска на бледном лице, которую при таком освещении ещё постарайся заметить, но им это лишь на руку. Берхард же в это время старался сообладать с собой, чтобы окончательно не раскраснеться в этом душном зале, чувствуя, как сильная ладонь проходится по внутренней стороне его бедра, иногда сжимая ткань дорогих брюк. Тот, кажется перестал даже дышать, слишком внимательно наблюдая, как цепкие пальцы сначала зацепились за бляху его ремня, а потом слегка её оттянули, словно желая растегнуть. А может и взаправду.       Только мысль эта смущала пуще прежнего, заставляя оцепенеть, боясь даже посмотреть в сторону соседа, который его, вообще-то, открыто лапал сейчас, нет? В определённый момент немцу всё показалось настолько абсурдным и абстрактным, что тот был готов поверить, что это просто очередной мокрый сон из-за длительного воздержания. Всё таки, в последнее время даже на сон времени тот не мог выкроить, что уже говорить о сексе и интрижках.       Только вот, к сожалению, или к неимоверному, непонятному именно немцу, счастью, Москва выглядел слишком правдоподобно, тот был слишком живым, детальным для такого бредового сна. В сомнении тот переводит свой взгляд на зал, проходясь взором по другим столицам: Напротив него Варшава, она что-то писала в своём блокноте. Тот отметил её слишком спокойный и умиротворённый вид, слишком обычной она казалась, даже не смотря на то, что сегодня опять, как и в далёком прошлом, завила свои прямые пшеничные локоны. Тот вряд-ли уже успел привыкнуть к её волосам, потому возможно он себя накручивал и это не сон...       Тот отводит взгляд от многострадальной полячки, напоследок замечая, как она подсовывает блокнот с написанным своему соседу, Киеву, а тот делится записями ещё и с Прагой. Странно, конечно, что Стефания не села рядом со своей подружайкой, но его это не касается.       Взгляд проходится по другим: Лондон, как и всегда, собранный, тот, похоже, тоже не особо слушал американского колегу. Вашингтон же продолжал свою тераду, его голос теперь казался слишком чётким и немного даже раздражающим. Тот отворачивается в другую сторону, натыкаясь взглядом на другой взгляд, только уже коричневых, почти чёрных глаз. Мадрид с интересом и невесомой улыбкой смотрела на немца, похоже та заметила их незаметные переглядывания с Московским.       Ладно, кто ей поверит. Шпрее лишь одаривает её хмурым взглядом, прикрывая уставшие веки. Сонливость понемногу возвращалась, но рука, которую Михаил вернул ему на бедро, чувствовалась достаточно отчётливо. Всё таки, никакой это не сон, а жаль, ведь теперь ему явно стыдно перед русским. И как он будет ему в глаза после собрания смотреть...       —...что ж, на этом с этой темой я пока закончу, я знаю, что так долго обсуждать одну и туже тему достаточно изнуряюще, потому перейдём к последней, на данное собрание...— Голос Джеймса неприятно возвращает в реальность и заставляет открыть глаза. Наконец-то с это темой покончено, жаль, конечно, что только на сегодня. Берхард в очередной, чёртов раз бросает свой взгляд вниз. Тот откидывается на спинку стула, чувствуя тепло от чужой ладони. Честно, это чувство... не так уж и плохо. Хоть было и непривычно получать что-то настолько интимное именно от русской столицы, который, кажется, прекращать не собирается, поглаживая чужое бедро.       Михаил же со скукой смотрел на единственного стоячего в этом зале: Вашингтон. Тот мало чего разбирал с его слов, хоть и звучали они слишком чётко. Тот со вздохом принял, что тоже очень сильно устал за сегодня, возвращая свой взор в никуда.       В их с Берлином маленькой игре он, можно сказать, победил, хоть и не особо имел желания играть, ведь его целью было лишь не дать этому немцу уснуть. Только, похоже, Берхард проигрывать ему не собирался, что он, Михаил, понял сразу, как немец закинул ногу на ногу, зажимая меж ними конечность москвича. Возможно, если бы хоть кто-то наблюдал за воплощением русской столицы, он бы увидел лёгкий, еле заметный румянец на лице многоуважаемого мистера Московского.       Что-ж, слава Богу, что никому он вообще не сдался, кроме пока что одного немца. Который ещё сильнее бёдрами сжал руку русского, словно в тисках. Михаил даже не задумываясь слегка оттянул ворот своей рубашки, понимая, что стало на градус жарче.       —... думаю, что на этом мы и закончим, но лишь на сегодня. Я понимаю, что...— Голос и именно эти слова американца словно набатом ударили по ушам. Ну наконец-то, а то их небольшое увлечение уже выходило из под их же контроля. Хотя в тоже время Москве было даже слегка досадно, что придётся закончить.       Берхард слегка нервно вздохнул, непривычный холод после тёплой руки Московского заставил слегка вздрогнуть. Верно, хорошо, что тот убрал её достаточно быстро, иначе Берхард не выдержал бы ещё и минуты так, смущаясь своих действий ещё больше, чем Михаил. Их пятичасовое собрание, наконец, закончилось и даже обошлось без скандалов. Хотя было такое чувство, что эти пять часов мистер Анакост их медленно мариновал, а не проводил собрание. Отвратительное чувство, что отдаётся усталостью во всём теле и тошнотой в горле от мнимых прикосновений Москвы, которые тот всё ещё чувствовал.       Европейские столицы уже начали потихоньку расходится, Московский тоже начал собирать свои документы на столе, только вот тот помнит, что он должен был переговорить с Вашингтоном после собрания, но на какую тему тот уже не вспомнит, вот никак. Да и мысли все теперь были заняты этим немцем. Тот не решается посмотреть в сторону немецкой столицы, испытывая явный стыд перед ним.       Но ему и не придётся, ведь Берхард достаточно быстро ретировался из зала, оставив свои вещи на столе. Похоже, тому опять плохо. Лучиано, который, к слову, только проснулся, вообще не был удивлён такой быстрой капитуляции Шпрее. Рим был явно более увлечён Парижем, который, сколько не пытайся, но вряд-ли сможет выцепить мистера Темзенда, которого так искал, в этой толпе из европейских столиц.       Московский тяжело вздыхает, вешая обратно свою курточку на спинку стула. Перед тем как покинуть зал для собраний, тот отправляет брата домой, говоря, что вместе они никак не вернуться. Коленька немного подулся, но перечить младшему брату не стал.

"Ведь у Московского впервые появилось дело важнее его брата."

***

      Немец же несколько устало и измотано упирается руками о раковину, смотря, как стекают капли воды по его лицу в зеркале. Жар пока что никуда не уходит, даже холодная вода с ним не справляется. Тот тяжело вздыхает, отлипая от раковины, но прислоняясь уже к ближайшей стене, медленно сползая по ней на пол, прямо возле окна, через которое пробивались оранжевые лучи заката. Уже вечер.       Притягивая ноги к себе, тот лишь надеется, что все столицы этого континента уже ушли и никому не приспичит сходить в уборную, что стала для него небольшим укрытием от русского чёрта. Зло наверно его так называть, но это была чистая правда, такая же чистая, что и эти грешные глаза Москвы, в которых Берхард чуть не утонул в момент.       На звук открытия двери тот не удивляется так, как мог бы, возможно, уже заведомо зная, кто именно придёт. И это его пугало, ведь тот действительно пришёл и стоит перед ним, Берхардом. Иногда тому казалось, что судьбе просто очень нравится измываться над ним.       Московский лишь молча смерил помещение взглядом, без толики сомнения отвечая на взор небесных очей. Со вздохом тот косится на дверь позади себя, которую уже запер, получается, ровно минуту назад. Хоть тот и пришёл, но говорить что либо пока был не намерен, словно воды в рот набрал.       —Ты хотел мне что-то сказать?...— Тянет слегка нервно немец, но продолжать смотреть на собеседника дальше не решается, вспомнив, что они учинили в зале для собраний. Благо, верно, что об этом знали только они.       —Возможно, но я не уверен, стоит ли нам вообще что либо говорить друг другу.— Верно. У Берхарда в голове вертелось ровно то же самое: он был не уверен. Теперь уже во всём: в себе, в своей адекватности, а ещё в том, что он чувствовал сейчас, смотря в эти чистые очи.       —Тогда помолчи, мне нужно успокоиться.— Михаил на просьбу лишь молча кивает, прислоняясь спиной к двери, медленно, но верно сползая по ней вниз и так же, как и Берлин, усаживаясь на холодный пол. Дискомфорта от такого достаточно странного времяприпровождения тот не чувствовал, ровно, как и от компании немца, с которым он это делал. Удивительно, ведь Шпрее всегда думал о их взаимной ненависти. Только ровно до того момента, пока не осознал, что ненависти сам он не чувствует. А вот про Москву он ничего сказать не мог, ведь Михаил всегда казался ему закрыто книгой, которую тот в прошлом очень сильно желал открыть и прочесть. А сейчас, похоже, он её, всё таки, смог открыть, только, что слов, что смысла, он совсем не понял, к сожалению.       Сейчас, перед собой Берлин видел не того Московского, что присутствовал на собраниях, препирался с Вашингтоном и был столицей России. Тот видел другого Московского, усталого, спокойного, словно что-то в моменте изменилось в его поведении, только непонятно почему.       В одно мгновение всё сейчас происходящее кажется Шпрее до неистового смешным. Или, может, у него уже едет крыша, после его небольшой, но явно фатальной ошибки. Москва тоже выглядел задумчивым, смотря в белый потолок, точно их личная дурка на двоих, ей Богу.       Берлин, не смотря на все усилия, возвращает своё внимание чужой фигуре. Тот ловит себя на отвратительной лично для него мысли, что Михаил очень красив, тот это признает, и от этого, верно, и страшно. Тот сглатывает вставший в горле ком, тяжело вздыхая. Московский никак на это не реагирует. Может даже и к лучшему.

"Блять!"

      Шпрее знает, что эта мысль безумна, но она до хруста его же собственных костей ему нравится и противиться этому мимолётному порыву, который дурманил сознание ещё больше, тот не мог. Просто не мог.       "Блять..." — Звучит в голове, когда тот поднимается с холодного пола, на минуту замирая, всмаририваясь в закат, что плыл за окном. Честно, было впечатление, что он упоролся каким-то новотрендовым наркотиком и благополучно забыл об этом, а это всего лишь его бредовый сон. Как жаль, что это не так.       Московский почти никак не реагирует на приближающиеся шаги, лишь потирает виски, прикрыв глаза. А ведь он, по факту, виноват, в частности в том, что они сейчас сидят здесь, наедине и им обоим, похоже, до чёртиков стыдно. На эту мысль немец иронично ухмыляется, взъерошивая свои и так растрёпанные волосы. Так, что те падают ему на лицо, частично закрывая обзор. Но его это пока не волнует, когда на уме ещё осталась та безумная мысль, о которой он сильно пожалеет. Но это тоже будет потом.       "Блять." — Чуть ли не произносит в слух Шпрее, видя в глазах, которые были теперь так близко, неописуемый страх. Кто же знал, что когда нибудь свершится чудо и Московский будет бояться Берхарда. А ведь раньше он в это никогда бы не поверил. Только это было раньше.       А сейчас в чистейших глазах виднелось явное замешательство, отчуждение, стыд и еле уловимый страх, который дурманил сознание немца явно сильнее любых наркотиков. Москва видимо сглатывает, чувствуя ощутимую тяжесть чужого тела. Что-ж, теперь можно смело сказать, что на полу он лежал, а не сидел, ведь оно так и было. А Берхард же удобно устроился сверху, нависая грозной тучей над русским, пугая того до чёртиков.       В глазах немца тот видит некое странное вождение и уверенность, похоже лживую, ведь тот замечает, насколько сильно трясутся чужие руки, тянущие его за галстук. На мгновение тому показалось, что Шпрее сейчас заплачет, но сказать ничего тот просто не успевает, чувствуя горечь успокоительного на своих устах и влагу чужой слюны. Москва только через мгновение понимает, что его, вообще-то, целуют. Да, неумело достаточно, но так отчаянно и горько, что тот неосознанно поддаётся вперёд, опираясь одной рукой об пол, а второй притягивая немца ближе.       Ожидаемо, что поцелуй Московский углубляет, сжимая чужие, пшеничные пряди волос. В голубых глазах немецкой столицы Михаил улавливает животный ужас и, наперекор страху, и к ужасу уже, верно, Москвы, возбуждение. Сильное, всепоглощающее, такое, от которого жарко становится и Москве.       —Блять.— Срывается с дрожащих губ, которые Берхард тут же прикрывает рукой. Хватка на костюме Московского ослабевает, оставляя в покое уже изрядно помятую одежду. У немца в глазах видится понимание, всего: своего поступка; всего произошедшего; его эмоций и, верно, ошибки, которая стала для него фатальной, уже второй. И Шпрее этому не рад, дикими глазами смотря на Михаила, но вряд-ли видя его.       Русской столице явно жаль и стыдно, когда тот замечает на чужом лице слёзы. Горькие слёзы разочарования и отчаянья, что прямо рвётся из Берхарда. Тот не уверен, что именно это правильное решение, но левая рука с чужого затылка перемещается к лицу, стирая большим пальцем дорожки горячих слёз. И Шпрее в его руках не сдерживается, рыдая взахлёб, уткнувшись в плечо русской столицы. Что же теперь будет дальше он не знает, но сейчас Берхарду нужно успокоение, и Московский надеялся, что сможет его ему дать. Возможно даже не один раз в будущем.       И в этот короткий миг к Михаилу приходит совсем неожиданная мысль. Из-за неё тому в мгновение становится забавно, что даже лёгкая улыбка появляется на его устах. Всё таки, именно сегодня тот позволит себе проиграть в их, вообще-то, незавершённой игре на собрании. Но он готов принять и признать, что именно у Берхарда смутить его получилось больше, чем наоборот.       Тот медленном отстраняет от себя заплаканного немца, заглядывая тому в глаза. —Поздравляю, ты сегодня победил.       Шпрее вряд-ли успевает понять сказаное, когда чувствует опять холод и мягкость чужих губ. Ещё один поцелуй, только сейчас он не горький, а сладкий, слегка терпкий на языке. И Берхард сам его углубляет, соглашаясь со своими чувствами. Знакомый одеколон Москвы бьёт под дых, но Берхард не отстраняется принимая свою награду за победу.

Награду, которая ему до одури нравится, и которую никак не ждал получить.

***