Пара плакучих ив.

— да ну-у-у, если ты услышишь мелодию в исполнении настоящего музыканта, а не любителя-самоучки, то моментально влюбишься в скрипку! — ну-ну. - ты дальше и отнекивайся, а вот как вернёмся домой, я тебе сыграю самую сладкую музыку…откуда ты там, Новгород? Великий? — Нижний. Шелест сухой травы, больше уже песочного цвета, чем зелёного, поддавался ветру. Солдатам уже не приходилось чем не находи размахивать возле лица, чтоб не ощущать всю духоту и повышенную влажность от октябрьской, жарящей Сирии. Сейчас они у небольшой речки, сидят под двумя ивами и мирно беседуют. Хотя время и точка планеты, где именно они сейчас и находятся, далеко не мирные. Сейчас 2015 год. Будто бы и нигде нет покоя: теракты во Франции, землетрясение в Непале, беженцы по всей Европе из-за Ближнего Востока. Только Иран с Шестеркой еле-еле заключили официальную ядерную сделку. Но Россия устремила свое внимание на ситуацию в Сирии. Чему Васильченко безусловно рад. Не успел же в Чечне себя проявить. Сейчас Влад лишь слушает диалог товарищей, не давая комментариев. Да и сказать что-либо о классической музыке он вряд ли сможет. Далеко не на классике рос. Прочищая собственную винтовку, взгляд Владислава фокусировался на ирисе, одиноком беленьком цветочке. Он снова испытывает скованность. Внутри, будто стебельки розы, жёсткие и колючие, ползут по сердцу. Нельзя допустить, чтобы мысли о собственном ничтожестве проткнули это сердце. И ведь данное состояние пошло напрямую не от войны, привязанности к дому, или от чего ещё могут страдать его коллеги. Всё из-за отсутствия смысла существования. Или, хотя бы минимум, из-за отсутствия каких-либо занятий, что приносит восторг. Почему у Ярика есть скрипка, а у Артёма, собеседника Яра на данный момент, есть реп? Влад продолжал оглядывать товарищей. Просмотр спортивных состязаний, чтение детективов, познание учений немецких философов… «А у меня только пиво и стрёмные посиделки на окраинах Питера приливают серотонин к мозгам…» Мрачный монолог с самим собой прервал звук из рации. Владислав повернул голову и вслушивался в речь из прибора в руке товарища: сообщили о новой точке. Вопросов «сколько уже можно» и нытья «не дают даже отдохнуть по-человечески» не возникало. Все понимали, насколько важен обход для их же безопасности. А целостность солдат – часть победы. Не отрывая взгляд от рации, Влад собрал заново винтовку. Руки работали на автомате. Это вырабатывается в первые дни жизни в армии. Моргнув, Васильченко всматривается в свои расшнурованные берцы. А потом на товарищей, которые уже собираются уходить. А потом снова на берцы. - я догоню Может так не по правилам и стоило подождать, но раз Влад сам предложил им неспешно отправляться на новую точку, остальные солдаты так и сделали. Только еще один, Ярик, чуть притормозил, пока убирал бумажку с придуманными нотами в внутренний карман. Влад смотрел на данную картину с трудом из-за яркого сирийского солнца: группа российских солдат идет по желтоватой траве, а один потешно, подпрыгивая, бежит за ними. Васильченко же чувствует, что руки его подвели. - блять. Неправильно зашнуровал. Он начал снова доставать жёсткие шнурки почти до основания, далее туго завязывал, завязывал, завязывал. И второй… Уши пронизывает звонкий свист. Самый неприятный звук, который пугает всех: солдат, мирных, детей, стариков. Он впивается в уши, и самой колючей веткой просачивается дальше. Прочёсывает мозг, давит на шею, царапает ребра и грузит таз, пока колени еле держат тушу на ногах. И пока к глухим выстрелам можно кое-как привыкнуть, перестать дёргаться, то к настолько пронзительно громким – нет. Влад помещает голову между своих колен и всеми силами пытается закрыть уши ладонями. Так, будто пытается вдавить уши. Но пронзительная боль звуковой волны достигает мужчину. Как прошло секунд 15, мужчина медленно открывает глаза. Всё вокруг двоится, голова кружится. Он также аккуратно принимает сидячее положение. Зрение нормализовалось еще спустя вышесказанного времени. В голове одновременно и пусто, и витает сотни мыслей. В любом случае давит, болит голова. Влад вращает голову из стороны в сторону: по бокам ничего нет, может лишь осадок дыма. А впереди – сам источник дыма. Пока не доходит. Влад достал флягу с водой. Чуть отпил. Перед этим чуть разлил на себя. Всё-таки закрыл флягу. Смотрит на мокрые пятнышки на своей форме. Почти. Влад смотрит вперед. Видит дым. Зрачки успевают уменьшиться еще раньше, чем пришло осознание. Дошло. Владислав моментально поднимается на ноги и, даже не обращая внимание на то, что недошнуровал обувь, бежит вперед. Бегать умеет, но грудь уже жжёт от нарастающего бега. Или от нарастающего осознания. Или от нарастающих эмоций. Нельзя цельно впихнуть в одну цитату мысли в тот момент. В голове мужчины полнейшая каша из матов, частицы повторяющегося «нет», коротких словосочетаний и обрывков фраз. Абсолютно каждая частичка этих мыслей пронзает, давит, заражает всего солдата гнилью и пожирает. Боль не спешит оставаться только в горящих лёгких и перетекает в живот: тошнота, спазм. Далее – ноги. Они прекрасно держат Влада на земле, но он чувствует, как кости тают. Будто бы вата. Но глаза замечают движущиеся что-то. А нет, кого-то. Не теряя ни секунды, Влад подбегает к движущемуся телу, которое скрючилось на земле. Лежит на боку, ноги прижаты к животу, ладони прижимаются к ушам. Сквозь руки можно заметить жмурящееся от боли лицо. Лицо Ярослава. Колкая, непродолжительная дрожь прошлась по телу Владислава. Глаза мельком оглядели товарища, который уже перевернулся на спину, дергал ногами и корпусом, но не переставал вжиматься ладонями в уши. Выбило барабанные перепонки. Других ранений не замечено. Влад дёргается в сторону, вперёд, к месту взрыва, оставляя Ярослава одного справляться с болью от оглушения. Дым и воздух, перемешенный с поднятым песком, начинает щипать на глазах, давить на горло, что вызывает тяжёлую отдышку. Не переставая двигаться вперед, Владислав зажмуривает глаза, прижимает рукав к носу, чтоб перестать так сильно кашлять, но резко спотыкается. Тяжелое и ослабевшее тело падает на землю. Песок с земли поднимается с новой силой и снова жжет глаза и глотку. Влад начинает сильнее кашлять, наощупь достает флягу с водой и выпивает большую часть содержимого. Становится лучше. Промыв веки, Влад потихоньку начинает всматриваться в то, обо что споткнулся. Плохо видно, хотя песок и дым потихоньку оседают. Рука тянется вперед. Пальцы нащупывают каску. Вторая рука взмахом пытается убрать остатки дыма, и получается: Влад всматривается сначала в тело впереди него, а потом по сторонам. Вся немногочисленная территория усыпана трупами. Некоторые даже нецелые: части тела оторваны силой взрыва. Лужами течет кровь. Где-то виднеются вспоротые органы. Все самые жуткие вещи и ни одного выжившего. Горло пересыхает с новой силой. Пульс подскакивает, зрачки уменьшаются, внутри скапливается неумолимая тошнота. Данное ощущение не распространяется по всему телу, а скомкивается комком в желудке. Как язва, жалит и жалит, грузит организм. Снова нет чётко сформулированных мыслей. Лишь некоторые имена товарищей пролетают сквозь неразборчивые обрывки фраз в голове. Некоторые, ведь не все мертвые тела можно опознать. Далее – частицы отрицания, которые заменяются обрывками неконтролируемых воспоминаний о доме: о пустующей квартире на окраине Петербурга, о попытке найти себя, закончившейся армией и военной академией. После мелькнувших отголосков прошлого нитки мыслей начинают формировать один вопрос: зачем? Зачем эти тренировки, лекции, выезды на базы. Лучше бы пошел на истфак, как советовали старшие. Да даже не истфак, вообще куда угодно. Будучи экономистом, лингвистом или сраным учителем не пришлось бы увидеть этот ужас собственными глазами. Будто бы повторяя за ощущением внутри себя, Влад сам группируется в «комок», поджимая колени к грудной клетке и дрожащими руками обхватывая ноги. Он не может на это смотреть, не может принять увиденное. Тошнота подкрадывается ближе, но сдержать рвотные позывы еще можно. Остается только закрыть глаза и спрятать лицо к коленям. Но нет, даже в темноте прикрытых век дублируется увиденная картина: кровь, мёртвые тела и пару плакучих ив неподалёку.