Правила нарушены

Воздух в спальне был густым и сладким, как мёд, наполненным их прерывистыми дыханием и шёпотами, стонами, которые тонули в шелесте простыней. Хёнджин парил над Феликсом, загораживая ему свет от стоящей на тумбе лампы, и весь мир для блондина сузился до этого тёмного, жгучего взгляда, до сильных рук, приковывавших его запястья к матрасу. — Ты так красив, — голос Хёнджина был низким, хриплым, он обжигал кожу Феликса, как прикосновение. — Особенно сейчас, когда весь дрожишь только для меня. Когда выстанываешь моё имя. Когда только мне позволяешь видеть себя таким. Самый красивый. Феликс не нашёл бы слов в ответ, даже если бы попытался. Его мысли расползались в сладком, липком тумане. Он мог только выдохнуть, когда губы Хёнджина коснулись его шеи — не нежный поцелуй, а влажный, жадный укус, заставивший его выгнуться. Цепкая ладонь скользнула под его майку, обжигая огнем живую кожу на животе, на рёбрах. — Хёнджин... — это был стон, мольба и полная капитуляция в одном слове. — Что, детка? — Хёнджин оторвался от его кожи, его дыхание смешивалось с дыханием Феликса. Он отпустил запястья и опустился на колени, чтобы снять с Феликса майку. Взгляд его был таким тяжёлым и медленным, что Феликсу казалось, будто его избавляют не только от одежды, но и от всех защитных слоев, обнажая самое уязвимое нутро. — Скажи, чего ты хочешь. Но Феликс мог только качать головой, его разум отказывался формулировать мысли. Вместо этого он потянулся к нему, впиваясь пальцами в тёмные волосы, притягивая его обратно, к своим губам. Поцелуй был не мягким, а яростным, полным голода, который, казалось, копился в них целую вечность. Хёнджин владел его ртом, его язык был навязчивым, требовательным, заставляя Феликса отвечать ему с той же страстью. Мир перевернулся, и вот Феликс уже лежал под ним, а Хёнджин, не прерывая поцелуя, снимал с него последние преграды в виде одежды. Когда кожа прикоснулась к коже, Феликс вздохнул в его губы. Это было электричеством, живым и неудержимым. Каждое прикосновение рук Хёнджина — к его бёдрам, к талии, к внутренней стороне бедра — оставляло след из огня. Он был везде, заполнял собой все пространство, все чувства Феликса. — Ты весь мой, — прошептал Хёнджин ему в губы, и это не было простое утверждение. Это был факт, закон, высеченный на камне их общей жаждой. Его рука скользнула между ног Феликса, и мир взорвался на миллиард белых искр. Феликс вскрикнул, запрокинув голову, его тело изогнулось в дугу, ища больше, больше, всегда больше. Каждое движение Хёнджина было выверенным, властным, доводящим до края. Он шептал ему на ухо — грязные, сладкие слова, от которых по коже бежали мурашки и кровь пульсировала в висках. — Ты так красиво раскрываешься для меня, — голос Хёнджина был низким, хриплым, обжигая кожу Феликса одним только звуком. Его большие ладони лежали на внутренней стороне бёдер Феликса, мягко, но неумолимо разводя их шире. — Расслабься. Я хочу видеть всего тебя. Феликс сглотнул, чувствуя, как под этим властным взглядом и медленным, намеренным растягиванием его тело теряет всякое напряжение, становясь податливым и готовым. Он мог только выдохнуть, когда губы Хёнджина вновь коснулись его шеи, снова жадный укус, а следом поцелуй. Он клеймил его, заявлял на него права. Хёнджин спускался ниже, его горячие укусы-поцелуи оставляли следы на груди, на животе, а его руки продолжали своё дело, мягко растягивая и открывая его. Феликс чувствовал себя абсолютно обнажённым, не только физически, но и душевно. — Хёнджин... — это был стон, мольба и полная капитуляция. В ответ он услышал лишь низкий, довольный смешок. Потом дыхание Хёнджина обожгло самую уязвимую, трепетную часть его тела. Феликс вздрогнул, пальцы впились в простыни, когда влажный, горячий язык Хёнджина коснулся его члена. Это было медленным, безжалостным издевательством, который сводил с ума. Хёнджин не торопился, исследуя, лаская и доводя до края каждый нерв каждым движением своего языка. Он удерживал бёдра Феликса, не давая ему вырваться, погружая его в омут чистого, неконтролируемого ощущения. Мир сузился до этого жгучего влажного прикосновения, до сдавленных стонов, которые Феликс не мог сдержать. — Ты так вкусно звучишь, малыш, — прошептал Хёнджин, его голос был смазан желанием. — Вся твоя дрожь, все эти звуки только мои. Его язык снова нашёл свою цель, и Феликс закричал, его тело изогнулось, уже на грани. Но Хёнджин отстранился, заставляя его рывком вернуться к реальности. Прежде чем Феликс успел что-то вымолвить, мир перевернулся, и он оказался на животе, а Хёнджин снова принялся за свое, его руки мягко, но настойчиво раздвигали его ягодицы, открывая для еще более интимного доступа. Второй раз, когда его язык коснулся теперь уже самого сокровенного места, Феликс почувствовал, как сознание уплывает. Это было слишком интенсивно. Хёнджин владел языком с такой настойчивой страстью, что Феликс плакал, уткнувшись лицом в подушку, его тело полностью растворилось в волнах наслаждения. Он был растянут, открыт, и каждое движение языка Хёнджина заставляло его бедра дрожать от нетерпения. Хёнджин напоследок укусил его за ягодицу, а затем поцеловал место укуса. — Теперь ты готов. Феликс промычал в подушку что-то непонятное. Тем временем, Хёнджин разорвал зубами упаковку презерватива и раскатал по своему жаждущему члену, выдавив нужное количество смазки, распределил её. Когда Хёнджин наконец вошел в Феликса, это было не болезненным вторжением, а неизбежным, долгожданным заполнением. Он был так хорошо подготовлен, так растянут и возбуждён, что тело приняло его легко, с влажным, податливым стоном. — Видишь, как идеально? — прошептал Хёнджин ему в ухо, начиная двигаться с глубоким, властным ритмом. — Я так долго готовил тебя для этого. Ты создан для меня. Всё твоё тело, начиная от губ и заканчивая твоей узкой дырочкой, принадлежит мне. Феликс мог только кивать, его голос был сорван. Он был разбит, опустошён этим тщательным, медленным растягиванием и теперь каждое движение Хёнджина внутри него било прямо в цель, заставляя его визжать от наслаждения. Он был его — полностью, без остатка. — Смотри на меня, — приказал он тихо, переворачивая Феликса, но так, что невозможно было ослушаться. — Я хочу видеть твои глаза. И Феликс смотрел. Смотрел, как тёмные зрачки Хёнджина расширяются от наслаждения, как по его виску стекает капля пота, как губы складываются в удовлетворенную улыбку. Он был зачарован, пойман, пригвождён этим взглядом и телом, двигавшимся в нём с нарастающей, неумолимой силой. Ритм ускорялся, становясь всё более неистовым. Феликс обвил ногами его спину, впиваясь пальцами в напряженные мышцы плеч, пытаясь удержаться в этом сладком, но бушующем море ощущений. Хёнджин наклонился, прижавшись лбом к его лбу, их тяжёлое дыхание слилось в один стонущий дуэт. Хёнджин не сбавлял ритм, его движения оставались такими же глубокими и властными. Каждый толчок заставлял Феликса терять остатки самоконтроля. Его стон превратился в непрерывный поток молитв, смешанных с рыданиями наслаждения. — Хёнджин... пожалуйста... я не могу... — Не можешь что? — его голос звучал прерывисто, проникая прямо в душу. Одна рука крепко держала Феликса за бедро, а другая обвила его талию, прижимая еще ближе. — Ты можешь. Ты примешь всё, что я тебе дам. Ты же мой, правда? Феликс мог только кивать, беспомощно вжимаясь лицом в подушку. Хёнджин изменил угол, и следующий толчок заставил его глаза закатиться. Острее, глубже, прямо в ту самую точку, которую он мастерски нашел ранее своим языком. — Вот она, — прошептал Хёнджин, почувствовав, как тело под ним затряслось в новой, более мощной волне. — Твоя самая чувствительная точка. Ты весь сжимаешься вокруг меня, когда я касаюсь её. Невероятно. Его слова, грязные и точные, доводили Феликса до исступления. Он был полностью открыт, полностью уязвим, и каждое слово, каждый толчок только усиливали его удовольствие. Хёнджин наклонился вперёд, его губы нашли ухо Феликса. — Кончай, — приказал он тихо, но так, что это прозвучало как закон. — Кончай для меня. Я хочу чувствовать, как ты разваливаешься на кусочки. Этого было достаточно. Приказ, произнесённый низким, хриплым голосом, который он обожал, сломал последние преграды. Оргазм накатил с такой сокрушительной силой, что Феликс закричал, царапая плечи Хёнджина, его тело напряглось в дуге, а затем беспомощно обмякло на простынях. Судорожные сокращения его внутренних мышц сжимали Хёнджина, вытягивая его собственное наслаждение. С глухим стоном Хёнджин уткнулся лицом в шею Феликса, его собственное тело содрогнулось в финальных толчках, заполняя его теплом. Несколько мгновений они лежали так, слившись воедино, слыша только бешеный стук двух сердец, постепенно успокаивающихся. Осторожно, чтобы не обременить его, Хёнджин перевернулся на бок, но не отпустил Феликса, притянув его спиной к своей груди. Его руки обвились вокруг него, одна легла на его все ещё быстро бьющееся сердце, другая нежно водила по его бедру, успокаивая последние отголоски дрожи. После бурной, сбивающей дыхание близости, комната наполнилась тишиной, нарушаемой лишь редкими, глубокими вздохами. Тёплое, послеоргазмическое оцепенение почти поглотило их, но Феликс чувствовал, как его собственное тело, ещё звенящее от удовольствия, начало требовать большего. Он медленно, почти неохотно, высвободился из объятий Хёнджина. Сильные руки рефлекторно сжались, попытались вернуть его, но Феликс уже перекатился, используя момент, чтобы забраться сверху, оседлав широкие бёдра Хёнджина. — Феликс… — голос Хёнджина был хриплым, пропитанным сонной поволокой и остаточным возбуждением. Он приоткрыл глаза, но не двигался, позволяя. — Ненасытный… Феликс, довольный этим немым разрешением, наклонился. Его губы коснулись нежного изгиба влажной шеи Хёнджина. Поцелуй был мягким, почти невесомым, пока не сменился осторожным укусом, от которого Хёнджин вздрогнул и выгнулся, подставляясь ещё больше. — Не тебе одному кусаться, — усмехнулся Феликс. Губы Феликса оставляли влажную дорожку, спускаясь всё ниже по ключицам, к грудной клетке. Добравшись до цели, он замер на секунду, горячо дыша на уже напряжённый сосок, а затем накрыл его ртом. Язык дразняще обводил, вылизывал чувствительную вершинку, пока та не затвердела окончательно. А потом Феликс легонько прикусил её, тут же снимая боль медленным, влажным движением языка. Хёнджин издал низкий, горловой стон, его голова откинулась назад, пальцы вцепились в простыни. Феликс повторил пытку со вторым соском, наслаждаясь каждым звуком, который вырывался из груди Хёнджина. Он спускался всё ниже, целуя горячую кожу пресса: поцелуй над пупком, другой, третий… С каждым новым прикосновением губ Хёнджин выгибался сильнее, его бёдра непроизвольно дёргались, ища опоры, трения. Феликс дразнил, целовал чувствительную кожу низа живота, вдыхал его запах, чувствовал, как напрягаются мышцы под губами. — Пожалуйста… — прошептал Хёнджин, теряя остатки самообладания. Это было разрешением. Феликс слегка прикусил кожу на самой границе лобка, достаточно сильно, чтобы оставить след, и тут же обхватил рукой уже твёрдый, пульсирующий член Хёнджина. Короткое, медленное движение снизу вверх, чтобы почувствовать его вес, его жар. Хёнджин зашипел сквозь зубы. Не отрывая взгляда от лица Хёнджина — полуприкрытые глаза, прикушенная губа, — Феликс наклонился и взял его в рот сразу, не слишком глубоко. Его язык скользнул по напряжённой плоти, увлажняя, даря влажное, обжигающее тепло, в то время как рука у основания двигалась в такт, поглаживая и сжимая. Хёнджин выгнулся сильнее, одной рукой вцепившись в волосы Феликса, не в силах решить — оттолкнуть или притянуть ещё ближе. Низкие, рваные стоны, полные отчаяния и чистого удовольствия, разнеслись по комнате, смешиваясь с мокрыми, ритмичными звуками, производимыми Феликсом. — Бля..дь… — прознёс Хёнджин. Феликс почувствовал, как пальцы Хёнджина сильнее сжались в его волосах, направляя. Это был безмолвный сигнал, мольба и приказ одновременно. Он расслабил горло, позволяя себе опуститься ещё ниже, принимая Хёнджина глубже, чем секунду назад. Нос почти коснулся основания, мышцы горла напряглись и снова расслабились, привыкая. Хёнджин издал прерывистый, почти испуганный выдох — такой глубокий, что, казалось, весь воздух покинул его лёгкие сразу. — Подожди… — прохрипел Хёнджин, его голос сел от напряжения. — Не двигайся. Феликс замер, только язык продолжал лениво скользить по напряжённой плоти, дразня и увлажняя. А потом Хёнджин начал двигаться сам — медленно, почти осторожно, будто проверяя границы. Его бёдра качнулись вверх, заставляя член скользнуть глубже в податливое, горячее горло Феликса. Тот даже не поморщился. Вместо этого он опустил руки на бёдра Хёнджина — мягко, почти ласково, — давая понять, что может выдержать больше. И Хёнджин поверил. Толчки стали увереннее, ритмичнее. Он трахал рот Феликса медленно, но глубоко, наслаждаясь каждым сантиметром, каждым движением языка и влажным, сдавленным звуком, который Феликс издавал при каждом проникновении. Слёзы выступили на ресницах блондина, но он не отстранился — наоборот, встретил следующий толчок, позволив члену коснуться задней стенки горла. — Чёрт, — выдохнул Хёнджин, откидывая голову назад, в подушку. Его пальцы больше не направляли — они просто держались за волосы Феликса, словно за спасательный трос. — Именно так… детка… Феликс мычал в ответ, вибрация от звука прошла по всей длине члена Хёнджина, заставив того выгнуться и застонать громче, откровеннее, уже не сдерживаясь. Глаза были закрыты, рот приоткрыт — он полностью отдался ощущениям, позволяя себе брать удовольствие так, как хотел. А Феликс принимал его — глубоко, жадно, каждой клеткой своего горла, каждым нервным окончанием языка. Ритм сбился ровно в тот момент, когда Хёнджин почувствовал, как низ живота скручивает знакомым, неумолимым узлом. Он был слишком близко — опасно, обжигающе близко, — и его пальцы, всё ещё зарывшиеся в волосы Феликса, резко дёрнулись, оттягивая того назад. — Остановись, — выдохнул Хёнджин, и голос его звучал хрипло, почти болезненно. — Остановись, Феликс. Я сейчас… Феликс послушно отстранился, с влажным, почти неприличным звуком выпуская член изо рта. Его губы припухли, глаза блестели — в них читался немой вопрос. Но Хёнджин лишь покачал головой, тяжело дыша, и кивком указал куда-то в сторону скомканных простыней. — Не хочу так, — прошептал он, проводя большим пальцем по влажной, покрасневшей губе Феликса. — Хочу быть внутри тебя. Феликс моргнул, а потом на его лице расцвела медленная, довольная улыбка. Он потянулся к изголовью кровати, куда указал Хёнджин, на смятой простыне валялся ещё один презерватив. Феликс взял его, зубами разрывая упаковку, ловко раскатал по твёрдому, жаждущему члену Хёнджина, касаясь его пальцами с почтительной нежностью. — Теперь смотри на меня, — тихо сказал Феликс, нависая сверху. Он приподнялся на коленях, одной рукой направляя член Хёнджина, другой держась за плечо для опоры. А потом начал медленно, мучительно медленно опускаться, позволяя головке войти первой, растягивая себя под непривычным углом. Их общий стон разнёсся по комнате, когда Феликс опустился до конца, принимая Хёнджина в себя целиком, до самого основания. Мышцы живота напряглись, спина выгнулась, на секунду он замер, привыкая к ощущениям, к тому, как плотно и горячо Хёнджин заполнил его изнутри. — Боже… — выдохнул Хёнджин, вцепившись пальцами в бёдра Феликса. Его глаза расширились, зрачки почти закрыли радужку. — Ты слишком охуительный… Феликс прикусил губу и медленно поднялся, почти выходя, а затем снова резко опустился вниз, принимая его обратно с влажным, сдавленным звуком. Ритм начал нарастать: сначала плавный и глубокий, затем всё быстрее, отчаяннее. Феликс откинул голову назад, позволяя Хёнджину видеть каждую эмоцию на своём лице: удовольствие, боль, жадность. Хёнджин застонал низко, его бёдра сами начали двигаться навстречу, вбиваясь всё глубже, всё сильнее. Комната наполнилась звуками их тел: влажными шлепками, сбитым дыханием, именами, срывающимися с губ. Феликс двигался сверху, задавая ритм — глубокий, выматывающий, идеальный. Его бёдра порхали вверх и вниз, каждый раз принимая Хёнджина до основания, до той границы, где удовольствие граничило с почти болезненной полнотой. Пальцы Хёнджина впились в его талию, сначала просто сжимая, удерживая. — Вот так… — выдохнул Феликс, откидывая голову назад, ловя ртом воздух. — Ещё… Но Хёнджин больше не хотел просто позволять. Он хотел взять. Резким, почти грубым движением он перехватил Феликса за бёдра, сбив его с ритма. Блондин охнул, потеряв опору, но Хёнджин уже приподнял бёдра от кровати, меняя угол, и начал вбиваться сам — глубоко, сильно, с такой нарастающей мощью, что Феликса повело вперёд. — Ах, ёбаный… — вырвалось у Феликса сдавленным стоном. Он успел упереться ладонями в грудь Хёнджина, но это не помогало, каждый толчок проходил сквозь него, заставляя мышцы живота напрягаться, а спину выгибаться в неестественном удовольствии. — Блядь, — выдохнул Хёнджин, вбиваясь снова, с хлюпающим, неприличным звуком. Голос его был низким, хриплым, срывающимся на рык. — Ты хотел этого, да? Тебе одного раза было мало? Хотел, чтобы я трахнул тебя в этот грёбаный рот, а потом в эту сладкую задницу? Феликс не мог ответить, каждое слово тонуло в новом стоне, когда Хёнджин входил в него жёстко, быстро, почти жестоко. Его член скользил внутри. Жар, давление, то, как плотно Феликс сжимал его, было почти невыносимо. — Господи, блядь… — простонал Феликс, запрокидывая голову. Слёзы выступили на глазах — не от боли, а от переизбытка ощущений. — Да, хн… не останавливайся… Хёнджин зарычал, схватив Феликса за талию так, что на коже наверняка останутся синяки, и забился в него с новой, нечеловеческой силой. Кровать жалобно скрипела, удары их тел звучали громко и грязно, смешиваясь с матом, стонами и прерывистым дыханием. — Вот так, — прохрипел Хёнджин, вбиваясь до самого основания. — Вот таким ты и должен быть — дрожащим, мокрым и моим. А Феликс только застонал в ответ, шире раздвигая ноги, принимая его ещё глубже, потому что это была чистая правда. Феликс уже не мог держаться, его тело жило своей жизнью, подмахивая навстречу каждому жёсткому толчку. Пальцы, вцепившиеся в плечи Хёнджина, побелели от напряжения, а с губ срывалось что-то нечленораздельное, состоящее из мата, имени Хёнджина и сдавленных всхлипов. — Бля… я сейчас… — выдохнул Феликс, и голос его сорвался на высокую, отчаянную ноту. — Хёнджин, я сейчас кончу, блядь… — Давай, — прорычал Хёнджин, не сбавляя темпа, вбиваясь в него с той же разрушительной силой. — Кончай для меня, детка. Хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Он опустил одну руку с талии Феликса и схватил его твёрдый, пульсирующий, истекающий смазкой член. Всего несколько резких, грубых движений в такт своим толчкам, и Феликса накрыло. — А-ах, Хёнджин! — выкрикнул Феликс, выгибаясь дугой, его тело свело судорогой оргазма. Сперма залила его собственный живот, Хёнджина, грудь — он кончал долго, сильно, с хриплыми, почти болезненными стонами. Внутренние мышцы судорожно сжались вокруг члена Хёнджина. Брюнет ждал этого момента. Ждал, когда Феликс начнёт кончать, чтобы отпустить себя. Он схватил Феликса за затылок свободной рукой и притянул к себе — резко, жадно, впиваясь в его приоткрытые губы. Поцелуй вышел грубым, почти звериным, полным языков, зубов, солёного вкуса пота и слёз. И прямо в этот поцелуй, когда их дыхание смешалось в одно, Хёнджин кончил. Он замер глубоко внутри, прижимая Феликса к себе так сильно, что тот не мог вздохнуть. Тихий, низкий стон замер у него в горле и перешёл прямо в рот Феликса, который ловил каждый звук, каждую вибрацию. Хёнджин кончал долго, толчками, заполняя презерватив, а его рука всё ещё сжимала затылок Феликса, не давая отстраниться ни на миллиметр. Когда последняя судорога прошла, он оторвался от губ Феликса — медленно, почти нехотя. Оба тяжело дышали, лбы касались друг друга, носы терлись о носы. — Чёрт… — прошептал Феликс, всё ещё вздрагивая от остаточных спазмов. Губы его распухли от поцелуя, глаза были мутными. — Молчи, — так же тихо ответил Хёнджин и снова поцеловал его — мягко, почти невесомо. Они так и замерли — сплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Феликс первым нарушил тишину: медленно, будто каждое движение давалось ему через силу, он сполз с бёдер Хёнджина и бессильно рухнул на его грудь. Щекой прижался к влажной от пота ключице, чувствуя, как под ним всё ещё бешено колотится сердце Хёнджина. — Ничего себе… — выдохнул Феликс в кожу, и голос его звучал хрипло, с налётом изнеможения. — Это было… блядь. Хёнджин не ответил — только усмехнулся где-то в макушку и провёл рукой по голой спине Феликса. Медленно. От шеи, по позвоночнику, до самой поясницы, где пальцы задержались, вырисовывая ленивые круги на разгорячённой коже. Феликс выгнулся под этим прикосновением, как кот, и довольно замурлыкал — тихо, почти неслышно. Его веки тяжелели, но он не хотел засыпать. Не сейчас. — Не останавливайся, — прошептал он в грудь Хёнджина. Хёнджин и не собирался. Его ладонь блуждала по спине Феликса, поглаживая, успокаивая, собирая капельки пота, оставшиеся после их безумной гонки. Пальцы спускались к копчику, поднимались к лопаткам, снова вниз — невесомо, почти ласково, как будто Хёнджин пытался запомнить каждый позвонок, каждое движение мышц под бархатистой кожей. — Повторю снова: ты такой красивый сейчас, — вдруг тихо сказал Хёнджин, и его голос лишился той хриплой власти, что была минуту назад. Он звучал мягко, почти испуганно своей собственной нежностью. Феликс поднял глаза — влажные, сонные, с длинными мокрыми ресницами. — Скажи это ещё раз, — попросил он шепотом. Хёнджин наклонился и поцеловал его в лоб. Медленно, с привкусом соли на губах. — Ты красивый, Феликс. Самый красивый из всех, кого я когда-либо… Он не закончил. И не нужно было. Феликс снова уткнулся ему в грудь, позволяя сильным, уставшим рукам обнимать себя, а тёплой ладони — чертить успокаивающие узоры на мокрой спине. Блондин прикрыл глаза, полностью истощённый, растворяясь в этом объятии. Его тело было тяжелым и удовлетворенным, разум — чистым и пустым. Он чувствовал легкие поцелуи в свои волосы и слышал шепот, полный нежности, так контрастирующей с недавней страстью. Нежность длилась ровно до тех пор, пока их сердца не вернулись к своему обычному ритму. Феликс лежал, погруженный в блаженную истому. Он уже почти начал дремать, как вдруг почувствовал, как объятия ослабевают. Хёнджин нежно, но неумолимо высвободил свои руки и приподнялся. Феликс замер, притворяясь спящим, как он делал это последние несколько месяцев. Надежда была глупой и бесполезной, но отучиться от неё он не мог. Он приоткрыл глаза, наблюдая, как силуэт Хёнджина в полумраке поднимает с пола разбросанную одежду. Парень двигался легко, без тени усталости. Все так же, как и всегда. Через мгновение из ванной донёсся звук включённой воды. Феликс зажмурился, вжимаясь лицом в подушку, которая все еще пахла ими обоими. Этот звук душа был для него самым горьким звуком на свете. Он означал конец. Смывание с кожи всех следов их близости. Феликс лежал и слушал, как за стеной смолкает вода, как скрипнет дверь. Хёнджин вышел, уже одетый, с влажными волосами. Он не смотрел на кровать, а искал на полу свои кроссовки. «Он даже не посмотрит на меня», — с горечью подумал Феликс. Воспоминание ударило неожиданно и резко. Та самая вечеринка восемь месяцев назад. Шумная квартира, общие знакомые. Они оба перебрали, смех был слишком громким, а взгляды слишком затягивающими. Что именно произошло потом, Феликс помнил смутно, обрывками: прижатые к стене в тёмном коридоре, жадные поцелуи, которые не должны были случиться, и чья-то комната, в которую они ввалились, спотыкаясь и не выпуская друг друга из объятий. Утро было неловким. Они договорились, что это была ошибка, порождённая алкоголем и аурой вечеринки. И всё. Но спустя три недели Хёнджин стоял на его пороге. Трезвый, собранный, с холодным блеском в глазах. «Мне не нужны отношения, только секс. Тебя это устраивает?». Тогда Феликс, опьянённый самим его присутствием и памятью о той ночи, кивнул. Его это устраивало. Потом был тот раз, когда он, обессиленный и опьянённый близостью, нарушил негласное правило. «Останься». Хёнджин тогда даже не рассердился. Он просто устало покачал головой и сказал: «Не усложняй, Феликс. Так лучше». И ушёл. Больше Феликс не просил. Скрип кроссовок о пол вернул его в реальность. Хёнджин был готов к уходу. — Всё в порядке? — тихо спросил Феликс, голос его был хриплым от страсти и подавленных эмоций. — Ага, — коротко бросил Хёнджин, потянувшись за курткой. Он наконец посмотрел на кровать. Взгляд был ровным, дружелюбным и совершенно пустым. Таким, каким он смотрел на него в университете. — Спи. Увидимся завтра на паре. Дверь тихо закрылась. Феликс лежал один в тишине, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре. Тепло на простыне рядом с ним быстро уходило, сменяясь леденящей пустотой. Он ненавидел эти моменты. Ненавидел эту договоренность. Ненавидел себя за то, что восьми месяцев ему хватило, чтобы понять простую вещь: то, что началось на той пьяной вечеринке как случайность, стало для него необходимостью. И он понятия не имел, что с этим делать.

***

Несколько дней спустя, Феликс шёл по коридору, когда случайно услышал своё имя в разговоре Хёнджина и его лучшего друга Чонина. — Феликс? — А что Феликс? — Вы с ним встречаетесь? На что Хёнджин усмехнулся: — Я и Феликс? Нет, чел. Не шути больше так. Как ты вообще к этому пришёл? — Вы просто частенько вместе зависаете после пар, в столовой ты приглашаешь его к нам за стол, да и ваши постоянные взгляды друг на друга. Не я один это заметил. — Ерунду сами себе напридумывали. Между нами ничего нет. Да и ты сам знаешь, что я встречаюсь только с девушками. Холодок пробежал по спине Феликса, заставив его застыть на месте, за углом коридора. Он собирался выйти, окликнуть Хёнджина, но эти слова впились в него, как ледяные иглы. Голос Хёнджина был таким легким, таким беззаботным, с оттенком насмешки, как будто сама мысль была абсурдной. Феликс услышал, как Чонин что-то бормочет в ответ, но в ушах у него был только этот звон — звон полного и безоговорочного отрицания. Он отшатнулся назад, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце бешено колотилось, но в груди было пусто и холодно. Он почувствовал себя идиотом. Восемь месяцев. Восемь месяцев он позволял себе надеяться, читать в темноте их ночных встреч что-то большее, цепляться за редкие моменты кажущейся нежности после страсти. А для Хёнджина это было... что? Удобно? Просто секс? Хотя кого винить? Он сам это позволил. Сам согласился на подобного рода отношения. Сам виноват в своих чувствах. Ступни сами понесли его прочь, в противоположную сторону. Он не мог столкнуться с ними сейчас. Не тогда, когда его лицо, вероятно, выдавало все его глупые, ни на чем не основанные фантазии. Весь оставшийся день Феликс провёл в оцепенении. Слова Хёнджина звучали в его голове на повторе, с каждым разом становясь всё более ядовитыми. Та насмешливая усмешка, которую он так ясно слышал, резала по живому. Вечером, лёжа в своей тихой комнате, он понимал, что не может продолжать в том же духе. Эта игра в одни ворота разрывала его изнутри. Каждая их ночь отныне будет отравлена этим воспоминанием. Захотелось ли ему все это прекратить? Нет. Мысль о том, чтобы лишиться даже этих украденных часов с Хёнджином, была невыносимой. Но продолжать молчать — тоже. Он взял телефон. Пальцы дрожали, когда он набирал сообщение. Он стирал и переписывал его раз десять. Феликс 💬 Приходи сегодня. Он не спрашивал. Он просил. Приказывал. Ответ пришел почти сразу.

Хёнджин 💬

Уже в пути.

Когда раздался звонок в дверь, сердце Феликса ушло в пятки. Он открыл. Хёнджин стоял на пороге в своем обычном собранном виде, с едва уловимой улыбкой в уголках губ. Улыбкой, которая, как Феликс теперь понимал, не значила ровным счетом ничего. — Что-то случилось? — спросил Хёнджин, переступая порог и снимая куртку. Феликс не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд, встал так близко, что их груди почти соприкоснулись, поднял голову и посмотрел Хёнджину прямо в глаза. В его собственном взгляде горел огонь — смесь боли, злости и отчаянной решимости. — Поцелуй меня, — тихо сказал он. В его голосе не было просьбы. Это было требование. Хёнджин на мгновение замер, удивленный такой прямотой. Но затем его глаза блеснули знакомым интересом, и он наклонился, чтобы захватить его губы своим. Поцелуй был таким же жадным, таким же властным, как и всегда. Но на этот раз Феликс не растворялся в нём. На этот раз он отвечал с той же яростью, кусая, впиваясь пальцами в его плечи, пытаясь оставить след, доказать, что он здесь, что это реально. Он оторвался, запыхавшийся, его губы горели. — Теперь раздень меня, — выдохнул он, не отрывая взгляда. — И покажи, почему ты идёшь ко мне снова и снова. Хёнджин замер на мгновение, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он видел огонь в глазах Феликса, ту самую боль, которую обычно удавалось скрывать. И вместо того, чтобы ответить на вызов, он медленно, почти небрежно провел пальцем по линии челюсти Феликса. — Ты сегодня какой-то другой, — тихо произнёс он, и в его голосе слышалось любопытство. — Раздень меня, Хёнджин, — повторил Феликс, его голос дрожал от натянутых эмоций. — Или тебе нужно, чтобы я сам это сделал? Это задело его. Хёнджин резко двинулся вперёд, захватив его губы в поцелуе, который был больше похож на наказание. Его руки скользнули под футболку Феликса, грубо сдирая её через голову. Пальцы впились в оголенную кожу, оставляя красные следы. — Ты хочешь знать почему? — прошептал Хёнджин ему в губы, срывая с него штаны вместе с бельём. — Потому что ты идеален вот так. Раскрытый. Дрожащий. Только для меня. Только мой. Он толкнул Феликса на кровать, даже не раздев до конца, и последовал за ним, накрывая своим телом. Его руки скользнули по бёдрам, удерживая, но не ломая сопротивление. Смазка, как всегда, нашлась в прикроватной тумбе — он потянулся за ней, не торопясь. — Расслабься, — выдохнул Хёнджин, прежде чем аккуратно ввести один палец, следя за каждым вздохом. Феликс прикусил губу, но не от боли — от того, как медленно и тягуче его растягивали. Второй палец, третий — только когда тело податливо раскрылось, он навис сверху. А когда вошёл, Феликс выдохнул не просто от глубины, а от ощущения что всё как-то иначе. Никакого скользкого барьера, только горячая, живая кожа на коже, каждый микросдвиг ощущался острее, ярче, почти опасно. Словно не осталось между ними ничего — ни латекса, ни дистанции. — Чувствуешь разницу? — хрипло спросил Хёнджин, замирая на секунду. — Ты хотел слышать, что это что-то значит? Это не значит ничего. Кроме того, что ты лучший секс в моей жизни. Каждое его слово было ударом. Каждое движение — подтверждением той боли, что Феликс услышал днём в коридоре. И Феликс принимал это, отвечая безмолвными слезами, которые текли по вискам и растворялись в подушке. Он обвил ногами его спину, притягивая глубже, пытаясь соединиться так близко, чтобы стало невозможно отрицать то, что между ними есть. Но Хёнджин был неумолим. Его ритм был жестоким и безжалостным. Он наклонился, его губы коснулись уха Феликса. — Так что хватит спрашивать, — он прошептал, и его голос сорвался, выдавая ту самую страсть, которую он так яростно отрицал словами. — Просто... чувствуй. Затем Хёнджин начал двигаться — не резко, не рвано, а глубоко и размеренно, словно хотел растянуть каждое мгновение. Каждый толчок был медленным, почти пытливым, заставляя Феликса чувствовать, как горячая плоть проходит сквозь него, как обжигают стенки без барьера. Феликс вцепился в простыни, выгибаясь навстречу, и тихо стонал, когда Хёнджин менял угол, попадая точно в ту точку, от которой темнело в глазах. — Смотри на меня, — велел Хёнджин, и его голос был низким, хриплым, почти просящим, хотя он и пытался звучать жёстко. Феликс послушно открыл затуманенные глаза и увидел над собой чужое лицо — сосредоточенное, с прикушенной губой и тёмным взглядом. Хёнджин ускорился, но не теряя глубины, и каждое движение отдавалось у Феликса в позвоночнике, в кончиках пальцев, в том месте, где их тела смыкались воедино. — Близко? — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как Феликс начинает мелко дрожать и сжиматься вокруг него. — Да... да, пожалуйста... — прошептал Феликс, уже не понимая, о чём просит. Хёнджин сделал ещё три резких, глубоких толчка, уткнувшись лицом в изгиб чужой шеи, и кончил с глухим, сдавленным стоном — глубоко внутри, не вынимая, позволяя себе наполнить Феликса до краёв. Тот почувствовал, как горячо и густо разливается внутри, и это последнее ощущение толкнуло его за грань. Но Хёнджин не остановился. Всё ещё оставаясь внутри, он сжал рукой член Феликса и начал двигать ею — быстро, ритмично, точно зная, как довести до пика. Феликс выгнулся, вскрикнув сорванным голосом, и кончил себе на живот — густыми, горячими толчками, заливая кожу белыми полосами. Он дрожал и тяжело дышал, когда Хёнджин медленно вышел из него, оставляя ощущение пустоты и вытекающей влаги. Феликс лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как горячее семя медленно стекает по внутренней стороне бедра. Хёнджин отстранился, но ненадолго — его взгляд скользнул вниз, на то, как сперма вытекает из растянутого, раскрасневшегося отверстия. — Нельзя оставлять так, — хрипло пробормотал он, скорее себе, чем Феликсу. Он сполз ниже, развёл чужие бёдра шире и наклонился, проводя языком по влажной коже промежности. Феликс всхлипнул от неожиданности — язык был горячим, влажным и настойчивым. Хёнджин вылизывал его неторопливо, дочиста, собирая каждую каплю собственного семени. Он водил языком по складочкам, проникал внутрь, заставляя Феликса вздрагивать и снова слабеть. Тот зарылся пальцами в чужие волосы, не зная — оттолкнуть или прижать ближе. — Чисто, — выдохнул Хёнджин, поднимая голову с блестящими от смазки и собственного вкуса губами. — Но ты всё равно дрожишь. Он перевернулся, не спрашивая, и потянул Феликса на себя — так, что тот оказался сверху, лицом к его паху. Феликс не успел опомниться, как его собственный член уже нависал над чужим ртом, а перед глазами оказался чужой — снова твёрдый, несмотря на только что пережитый оргазм. — Давай, — голос Хёнджина был низким, почти мурлыкающим. — Я вылизал тебя, теперь твоя очередь. Феликс опустил голову и лизнул головку — солёную, с остаточным вкусом спермы. Хёнджин одновременно взял его член в рот, глубоко, почти до конца, и Феликс застонал, чувствуя, как чужой язык работает внизу, а свой рот наполняется всё той же плотью, что была внутри него минутой раньше. Феликс больше не думал — только чувствовал. Чужой член заполнял его рот, тяжёлый и горячий, и он водил по нему языком, облизывал головку, втягивал щёки, чтобы доставить Хёнджину то же удовольствие, что получал сам. А получал он много — Хёнджин работал ртом умело, глубоко, почти агрессивно, заглатывая его член до основания и вылизывая низ живота влажными, жадными движениями. Феликс кончил недавно, но тело уже снова натягивалось, как струна — каждый рывок чужого языка, каждое касание нёба заставляли его мелко вздрагивать и сильнее сжимать губы вокруг чужой плоти. — М-м-м, — Хёнджин промычал с набитым ртом, и вибрация от его голоса прошла сквозь член Феликса, заставив того выгнуться и застонать в ответ. Феликс попытался взять глубже — и почти получилось, когда Хёнджин вдруг сжал его ягодицы и притянул ближе к своему лицу, зарываясь носом в самый низ, дыша и облизывая сразу везде — член, яйца, промежность, уже влажную от недавней чистки. — Не могу... — выдохнул Феликс, выпуская член изо рта на секунду, чтобы перевести дыхание. — Ты меня сейчас... снова... — И что? — раздалось снизу хрипло и насмешливо. — Кончай. Я хочу почувствовать. Феликс всхлипнул и снова взял Хёнджина в рот, на этот раз быстрее, в такт чужим движениям. Он чувствовал, как член в нём тяжелеет и пульсирует на языке — Хёнджин тоже был близко. И тогда Феликс кончил. Опять. Горячо и прямо в чужое горло, с приглушённым, разорванным стоном, заливая рот Хёнджина густой солоноватой спермой. Хёнджин проглотил, не поперхнувшись, и только крепче сжал чужие бёдра, продолжая сосать, вытягивая из Феликса последние капли. Феликс, всё ещё дрожа в агонии оргазма, почувствовал, как член у него во рту напрягся — и Хёнджин кончил следом, толчками, заполняя его рот. Он успел проглотить первую порцию, но остатки потекли по подбородку, смешиваясь со слезами и слюной. Они замерли так на несколько секунд — переплетённые, мокрые, тяжело дышащие друг другу в пах. Потом брюнет легонько шлёпнул Феликса по ягодице. Хёнджин не дал ему отдышаться. Схватил за бедро, переворачивая, и рывком поставил на колени, заставляя упасть лицом в подушку, а задницу выставить высоко и открыто. — Прогнись, — голос низкий, хриплый, без тени нежности. Феликс послушно прогнул спину, утыкаясь локтями в постель, и весь задрожал, чувствуя на себе жадный взгляд. Хёнджин раздвинул его ягодицы, смотря на растянутое, влажное отверстие, взял тюбик смазки и выдавил прямо на него. — Красивая картина, — выдохнул он. Он вошёл одним толчком — глубоко, грубо, растягивая Феликса до предела, хоть тот и был уже мокрым и готовым. Феликс закричал — звонко, в голос, вцепившись в простыни. Хёнджин начал двигаться — жёстко, с размаха, вбиваясь в него так, что каждый толчок сопровождался громким влажным шлепком тел. Звук разносился по комнате: мокрое, ритмичное хлоп-хлоп-хлоп, когда бёдра Хёнджина с силой встречались с ягодицами Феликса. — Громче, — велел он, наращивая темп. — Я хочу тебя слышать. — Ах! Бля... ёба... — Феликс не мог складывать слова, только кричать на каждый глубокий толчок. Хёнджин схватил его за бёдра, сжимая так, что наверняка останутся синяки, и забивался в него всё быстрее, всё грязнее. Его ладонь с силой припечаталась к ягодице. Следом ещё один шлепок, ещё — тело требовало этого звука, этой отдачи. — Да, — прорычал Хёнджин, чувствуя, как Феликс сжимается вокруг него от каждого удара. — Вот так. — Сильнее... — выдохнул вдруг Феликс, и голос его сорвался на всхлип. — Пожалуйста, сильнее... Хёнджин наклонился, вжимая Феликса лицом в кровать, и зарычал прямо в ухо, ускоряясь до предела. Шлепки тел слились в один сплошной мокрый звук, кровать ходила ходуном, Феликс кричал в подушку — уже без слов, просто голосом. — Я сейчас кончу, — прорычал Хёнджин, чувствуя близкий спазм. Он сжал ягодицы Феликса в последний раз, впиваясь пальцами, и кончил с глубоким, низким стоном — толчками, снова наполняя Феликса горячим семенем, пока его тело била крупная дрожь. Феликс чувствовал, как разливается внутри, и на последнем толчке тоже кончил — без касаний, просто от натуги и переизбытка, размазывая сперму по простыне под собой. Оба рухнули. Хёнджин вытащил член — медленно, и сперма сразу потекла по внутренней стороне бёдер. Феликс не мог пошевелиться, только тяжело дышал в подушку, всхлипывая и вздрагивая. Хёнджин молча погладил его по пояснице, тяжело дыша, и откинулся на спину, утягивая Феликса за собой. Они лежали в тишине, нарушаемой только сбитым дыханием. Феликс всё ещё дрожал мелкой дрожью, уткнувшись лицом в грудь Хёнджина, а тот рассеянно водил ладонью по его мокрой спине. Простыня под ними промокла насквозь. Прошло несколько минут. Может, десять. Феликс уже почти приходил в себя, когда почувствовал, как Хёнджин шевельнулся. — Лежи, — тихо сказал он, выбираясь из-под него. В голосе проскользнуло что-то, чего Феликс не мог определить. Словно Хёнджин сам только сейчас осознал, что сделал то, чего никогда раньше не делал. Феликс послушно остался на животе, слыша, как Хёнджин идёт в ванную. Звук льющейся воды, потом тихий хлопок — открылась тумбочка, что-то достали. Вернулся он с влажным полотенцем в одной руке и маленьким тазиком с водой в другой. — Я не должен был позволять себе заниматься сексом без презерватива, не спросив тебя, — голос Хёнджина был низким, почти усталым. Он помолчал, потом добавил тише: — Надо всё вычистить. Хёнджин осторожно развёл колени Феликса, тот послушно приподнял бёдра. Ягодицы всё ещё горели красными отпечатками ладоней, а между ними — растянутое, припухшее отверстие, из которого медленно вытекало густое семя. Хёнджин смочил край маленького полотенца в тёплой воде и провёл им сначала по внешней стороне — по ягодицам, по внутренней поверхности бёдер, стирая подсохшие следы. Феликс вздохнул, расслабляясь: приятное тепло успокаивало горящую кожу. — Сейчас будет глубже, — предупредил Хёнджин, и в его голосе не было жесткости — только сосредоточенность. — Терпи. Он отложил мокрое полотенце и смочил два пальца в тёплой воде. Феликс напрягся, ожидая, но Хёнджин не спешил. Он мягко раздвинул ягодицы, прислонил пальцы ко входу и начал осторожно вводить их внутрь. Феликс выдохнул скупо, когда прохладные подушечки пальцев скользнули в него. Хёнджин двигался медленно, осторожно, погружаясь всё глубже. Два пальца вошли почти полностью, и он замер, давая Феликсу привыкнуть. Блондин всхлипнул, утыкаясь лицом в подушку. Он чувствовал — пальцы выгребали густую влагу изнутри, и это ощущение было странным, интимным, почти уничтожающим. Хёнджин начал аккуратные круговые движения, вычищая семя. Он не растягивал — только собирал, подцеплял, выводил наружу. Белые капли стекали по пальцам, и он вытирал их приготовленным полотенцем, снова окунал пальцы в тёплую воду и снова погружал внутрь. — Ещё немного, — пробормотал он, чувствуя, как Феликс мелко дрожит. — Почти пусто. Третий заход — и пальцы вышли почти чистыми. Хёнджин всё же провёл ещё раз, на всякий случай, а потом вынул их и последний раз промокнул вход сухим уголком полотенца. — Всё, — выдохнул он. — Чисто. Он отбросил полотенца в сторону и лёг рядом, притягивая Феликса к себе — лицом к груди, укрывая сбившимся одеялом. Молчание повисло тяжелым одеялом. Первым поднялся Феликс. Его тело горело, каждый мускул кричал от боли. Он посмотрел на Хёнджина, который лежал с закрытыми глазами, его грудь вздымалась. — Это конец, Хёнджин, — тихо сказал Феликс. Его голос был ровным, пустым. В нем не осталось ни злости, ни надежды. — С сегодняшнего дня мы друг для друга — просто одногруппники. Он не стал ждать ответа. Повернулся и пошел в ванную, оставив Хёнджина лежать в молчании, на кровати, которая была свидетельницей их последней, отчаянной битвы. Дверь закрылась с тихим щелчком, ставя точку. Щелчок двери ванной прозвучал как выстрел в оглушительной тишине. И этот выстрел попал Хёнджину прямо в грудь. Он лежал неподвижно, прикрыв глаза, но не в силах блокировать звук щелчка замка и затем — шипения душа. Каждая частица его кожи горела — от укусов, царапин, от памяти о том, как яростно он входил в Феликса, словно пытаясь уничтожить в нем что-то, что причиняло невыносимую боль. Боль, которую он сам и вызвал. «Это конец». Слова Феликса, тихие и окончательные, эхом отдавались в его пустой голове. Они не звучали как угроза или истерика. Они звучали как приговор. И этот приговор обрушился на него с неожиданной тяжестью. Всё это время он выстраивал стены, убеждая себя, что контролирует ситуацию. Что эти ночи — просто физическая потребность, удобное отвлечение. Он говорил Чонину, что они не встречаются, с той самой легкой усмешкой, потому что боялся даже представить, что это может быть правдой. Потому что если это правда, то это будет значить, что он позволил кому-то зайти так далеко. Позволил Феликсу увидеть его без всех этих масок — сломленного, уязвимого, нуждающегося. А сейчас, лежа на простынях, которые пахли ими обоими — потом, сексом и болью, — он чувствовал, как эти стены рушатся, обнажая голую, неприглядную правду. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Мысль ударила с такой ясностью, что у него перехватило дыхание. Не тогда, когда Феликс спрашивал его о чувствах, и не тогда, когда он умолял его остаться. А сейчас. Когда всё было кончено. Из-за двери донесся звук воды, и Хёнджин с отвращением представил, как Феликс смывает с себя все следы его прикосновений. Смывает их. Навсегда. Он резко сел на кровати, сжав голову в ладонях. В ушах стоял гул. Что он наделал? Он довел их до этого болезненного, жестокого финала, где не осталось ничего, кроме синяков и горьких слов. Он посмотрел на дверь ванной. Просто встать, подойти и постучать. Сказать... что? Что он был неправ? Что он на самом деле влюблён? Слова застревали в горле комом страха и гордыни. Вместо этого он медленно, будто на автомате, начал одеваться. Каждое движение давалось с трудом. Он смотрел на красные полосы на своих руках, на следы зубов на плече — немые свидетельства их последней схватки. Они казались ему теперь не отметинами страсти, а клеймом его собственной глупости и трусости. Когда он зашнуровывал кроссовки, душ в ванной выключился. Хёнджин замер, слушая. Он услышал, как щелкнул замок, и сердце его на мгновение замерло в иррациональной надежде. Но дверь не открылась. Феликс не вышел. Это был самый ясный ответ. Пространство между ними, тихая комната и закрытая дверь, говорили громче любых слов. Хёнджин тихо вышел в коридор, притворив за собой дверь. Обычно после их встреч он чувствовал легкую усталость и пустое спокойствие. Сегодня же он чувствовал только тяжелую, давящую пустоту в груди, которая, он знал, теперь останется с ним надолго. Он не просто ушел из комнаты Феликса. Он ушел из того единственного места, где позволял себе быть настоящим. И теперь ему некуда было возвращаться.

***

Сначала Феликс думал, что Хёнджин просто опаздывает. Потом, что он заболел. Но день шёл за днём, а его место в аудитории оставалось пустым. В коридорах больше не мелькала знакомая высокая фигура, не слышался его смех в компании Чонина. Тишина после бури оказалась оглушительной. Феликс пытался не замечать этого. Он конспектировал лекции, общался с одногруппниками, делал вид, что всё как всегда. Но его взгляд самопроизвольно скользил к пустому месту у окна. Он проверял телефон. Ни звонков, ни сообщений. Тишина. На второй неделе его отчаяние сменилось холодной тревогой. Что, если с ним что-то случилось? Он видел Чонина в библиотеке и, собравшись с духом, подошёл. — Чонин, а где Хёнджин? С ним всё в порядке? Чонин отвёл взгляд, неловко перекладывая учебники. — В порядке, — пробормотал он. — Говорит, что... сейчас не может появляться в универе. Не хочет мешать. Феликс почувствовал, как пол уходит из-под ног. Не хочет мешать. Эти слова жгли сильнее любого обвинения. Хёнджин не просто исчез — он исчез, чтобы не мешать. Как будто его присутствие было помехой. Как будто всё, что между ними было, сводилось к неудобству. — Понятно, — тихо сказал Феликс. — Спасибо. Той ночью он стоял в своей комнате, которая вдруг стала казаться ему чужой и слишком большой. Феликс медленно опустил футболку, которую собирался надеть. Гнев и боль, которые клокотали в нём все эти дни, вдруг ушли, сменившись странным, горьким спокойствием. Он добился своего. Он заставил Хёнджина почувствовать. И оказалось, что это чувство было настолько всепоглощающим и пугающим, что единственным выходом для того было — исчезнуть. Он больше не злился. Ему было пусто. И жаль. Жаль того холодного, контролирующего парня, который так боялся собственного сердца. Феликс аккуратно сложил футболку и уже собирался убрать её обратно на полку, как вдруг раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Сердце екнуло. Он замер, прислушиваясь. Кто мог прийти так поздно? Звонок повторился — более долгий, почти отчаянный. Феликс медленно подошёл к двери и посмотрел в глазок. Его дыхание перехватило. За дверью стоял Хёнджин. Но это был не тот Хёнджин, которого он знал. Волосы были всклокочены, темные круги под глазами выдавали бессонные ночи. Он стоял, сгорбившись, руки засунуты в карманы джинсов, и в его позе читалась такая потерянность, что Феликсу стало больно смотреть. Он медленно открыл дверь. Хёнджин поднял на него взгляд. В его обычно уверенных, насмешливых глазах была только усталая капитуляция. — Я не могу, — тихо сказал он, и голос его сломался. — Я пытался. Две недели пытался не приходить. Не звонить. Не думать о тебе. Он сделал шаг вперёд, и Феликс увидел, что его руки дрожат. — Ты был прав. Это не просто секс. И это... это чертовски страшно. Хёнджин замолчал, словно выдохся, и просто стоял перед ним — сломленный, беззащитный, без единой защитной стены. — Заходи, — тихо сказал Феликс, отступая назад. Дверь закрылась, и на этот раз щелчок замка прозвучал не как конец, а как начало чего-то нового. Хрупкого, пугающего, но настоящего. — Эти две недели были адом, — прошептал он, наконец поднимая взгляд. В его глазах стояла такая неприкрытая боль, что Феликс почувствовал, как сжимается его собственное сердце. — Я пытался убежать. От тебя. От себя. Но ты... ты повсюду. Он сделал шаг вперед, его руки дрожали, когда он взял руку Феликса. — Я не просто хочу тебя в своей кровати, Феликс. Я хочу тебя за завтраком. Хочу слушать твое глупое ворчание по утрам. Хочу, чтобы ты брал мою одежду и носил её, как свою, хочу, чтобы каждый мой день начинался с тебя и заканчивался тобой. Хочу, чтобы ты радовал меня своей улыбкой, она у тебя слишком красивая, чтобы её прятать. Хочу держать тебя при всех за руку, обнимать и целовать. — Его голос сорвался. — Боже, я так тебя люблю. Это пугает меня до смерти, но это правда. Феликс замер, чувствуя, как эти слова проникают в самое нутро, заживляя все те раны, что оставили после себя месяцы неопределенности. — Я всегда искал одобрения: от семьи, друзей, учителей. Пытался быть правильным, встречаться только с человеком противоположного пола. До тебя. Но я устал. Правда устал быть правильным. Устал скрывать тебя и скрывать свои чувства к тебе. Но я так больше не могу. Я люблю тебя, — повторил Хёнджин тише, почти с изумлением, как будто впервые позволяя себе осознать всю глубину этих слов. — И мне всё равно, если это сложно. Если страшно. Я не могу больше без тебя. Слёзы наконец потекли по его щекам, и он даже не пытался их смахнуть. Феликс медленно поднял руку, коснувшись его влажной щеки. — А я думал, что никогда этого не услышу, — его собственный голос дрогнул. — Всё это время я тоже любил тебя. Так сильно, что это буквально разрывало меня на части. Он потянул его ближе, пока их лбы не соприкоснулись. — Я люблю тебя, Хёнджин. И я не отпущу тебя снова. Их первый поцелуй как любящих друг друга людей был нежным, почти робким. В нём не было прежней ярости и отчаяния — только обещание. Обещание утра, которое они наконец-то встретят вместе. Когда они легли в кровать, Хёнджин прижался к Феликсу, обняв его за талию, и спрятал лицо в его шее. — Останешься, — спросил Феликс. — Останусь, — прошептал Хёнджин. — Навсегда.