Там, где шрамы превращаются в сад

Рафаил всегда писал портреты Яна. Потому, что не мог иначе. С момента их первой встречи его руки жаждали запечатлеть ту игру света и тени, что жила в чертах Яна. Он писал его у камина, когда огонь отбрасывал тёплые блики на его скулы. Когда тот хмурился, и в складке между бровей собиралась вся тяжесть этого мира. Когда ловил робкую улыбку, предназначенную только ему. Каждый штрих был шёпотом: «Ты прекрасен. Даже если сам не видишь этого». Когда зрение угасло, мир для Рафаила не опустел. Он переместился на кончики пальцев. Но палитра молчала, а кисти лежали мёртвым грузом. Тишина в доме, нарушаемая лишь треском поленьев и общим дыханием, стала гуще. *** В этот вечер Ян опустился на ковёр у дивана и положил голову на колени Рафаила. Тот не видел, как огонь играет в прядях его волос, но чувствовал их шелковистую и прохладную текстуру. Его пальцы начали своё медленное путешествие по коже головы Яна, погружались в густоту волос, находили виски и круговыми движениями снимали напряжение, скопившееся за день. — Без этих вечеров я бы давно сошёл с ума, — прошептал Ян. Пальцы Рафаила в ответ немного сильнее вжались в кожу, скользнули вниз, к шее, нащупали зажатые мышцы и принялись их разминать, вызывая у Яна тихий стон. — Ты умеешь делать это так, — продолжил Ян, почти мурлыча, — будто читаешь меня... Мне кажется, если я потеряюсь, ты найдёшь меня по стуку сердца… Его слова замерли в воздухе, когда пальцы Рафаила, скользя по щеке, коснулись шрама, скрепленного металлическим скобами. Ян напрягся. — Ян?, — тихо спросил Рафаил. — Что-то не так? — Нет… Всё в порядке, — выдохнул он, но голос его предательски дрогнул. — Просто… иногда я думаю… я рад, что ты больше не видишь их… моих шрамов. Он замер, ощущая, как от этих слов горит его лицо. — Прости, это звучит ужасно эгоистично... Я не… Пальцы Рафаила мягко легли на его губы, заставив умолкнуть. — Твоя кожа — это летопись твоей жизни, Ян, — произнёс Рафаил, голосом полным нежности. — В ней нет ни единой линии, которую я хотел бы забыть… я хочу показать тебе... Он попросил принести краски, палитру и кисти. Ян поднялся и воздух внезапно показался ему слишком холодным. Когда он вернулся, Рафаил попросил помочь ему смешать цвета. Ян дрожащими пальцами соединял краски на палитре, описывая получившиеся оттенки. — А теперь… сними водолазку, — тихо сказал Рафаил. Ян медленно снял водолазку. Воздух комнаты обжёг обнажённые плечи. Рафаил осторожно приблизился, так, как делает тот, кто чувствует мир кончиками пальцев. Он медленно размотал бинты на руках Яна. Его пальцы скользили по шрамам, вспоминая каждый изгиб и неровность. От этих прикосновений по спине Яна бежали мурашки. — Ложись… — прошептал он. — Так мне будет легче «видеть» тебя. Ян опустился спиной на мягкий ковёр. Но расслабиться не успел — Рафаил, ощупывая пространство, придвинулся ближе и уверенно устроился поверх его бёдер, коленями обрамляя Яна по бокам. Он медленно опустился на него. Ян резко вдохнул, чувствуя, как тепло скользит по его бедрам, животу и груди. Рафаил взял кисть. Вторую руку он положил ему на талию. Большой палец принялся водить по коже, и это круговое движение было похоже на успокаивающий ритуал. Рафаил наклонился ближе. Он не видел, но его губы и пальцы знали дорогу. Они скользнули по виску, по скуле, по линии челюсти, составляя незримую, но точную карту. Его дыхание, тёплое и влажное, обожгло кожу на плече, а затем губы коснулись самого шрама в нежном, безмолвном поцелуе, от которого по телу Яна пробежала едва уловимая дрожь. — Здесь, — прошептал Рафаил, касаясь кожи губами, — Я всегда видел свет. Кончик кисти, прохладный и влажный, коснулся шрама. Ян сделал резкий, глубокий вдох. Рафаил выводил первый лепесток, потом второй, его бёдра едва заметно покачивались в такт движению кисти, как будто всё его тело было вовлечено в этот процесс. Ян чувствовал каждое его движение, каждый вдох. Временами Рафаил вновь наклонялся, чтобы губами проверить контур, прежде чем продолжить. Эти поцелуи, рассеянные между мазками, были слаще любого слова. На плече расцвёл первый цветок. На предплечье — второй. Фиолетовый бутон раскрылся ниже, на рваном шраме, превращая его в изящный стебель. Он покрывал его шрамы цветами и поцелуями. Ян лежал, захваченный вихрем ощущений, его руки беспомощно лежали по бокам, пока Рафаил не прикоснулся к ним, провёл пальцами по его ладоням и притянул их к своим бёдрам. — Держи меня, — тихо сказал он. Ян сжал его бёдра, ощущая под пальцами упругость мышц, и почувствовал, как Рафаил полностью растворяется в этом прикосновений. Пальцы Рафаила вновь нашли его лицо, нащупали шрам на щеке. Ян приподнял голову, и сердце его сжалось. Рафаил наклонился и прижался губами к этому шраму долгим, глубоким, поцелуем, в котором было больше нежности, чем во всех словах мира. — Этот шрам… он о том, что ты выжил, — прошептал он, и его дыхание смешалось с дыханием Яна. — И в этом его красота. Ян не выдержал. Он поднял руку, коснулся щеки Рафаила, провёл пальцами по его губам. Тот прижался щекой к его ладони. Его пальцы вновь поползли по лицу Яна, вырисовывая каждую черту. Ладонь легла на щёку, большой палец провёл по нижней губе, и Ян безвольно приоткрыл рот, чувствуя, как всё внутри него замирает в ожидании. — Вот так… — прошептал Рафаил. Их губы встретились в ленивом танце, где каждый знал шаг другого. Это был язык давней близости, тихого утра и спокойного вечера. Ян ответил глухим стоном, его руки скользнули с бёдер Рафаила на его спину, прижимая плотнее, ощущая под пальцами напряжение мышц. Поцелуй стал более требовательным. Ян отвечал ему с такой же силой, чувствуя, как знакомое пламя разгорается внизу живота — жаркое и неумолимое. Мир сузился до этого момента. До тяжести Рафаила на его бёдрах. До пальцев, вплетённых в его волосы, слегка оттягивающих голову назад. До прерывистого, учащённого дыхания, которое они теперь делили. Когда поцелуй дошёл до самой глубины, он не распался, а мягко сменил ритм. Стал медленнее, превращаясь в цепочку продуманных прикосновений. Рафаил отступал всего на сантиметр, чтобы вновь наклониться, скользнуть губами по уголку его рта, по виску, по щеке. Кончиками пальцев, вымазанными краской, он коснулся расписанной кожи Яна. — Там, где ты видишь шрамы… — его голос был низким и хриплым от переполнявших его чувств, — я вижу самый прекрасный сад… И он снова поцеловал его…