Please don’t go.

– Оск, можешь, пожалуйста, остаться? – шептал Ландо в тишине номера отеля. Он ненавидел, когда Оскар уходил. А Оскар уходил всегда. – Прости, но ты знаешь, что не могу. И снова ушел. Оскар правда не хотел уходить никогда и ни за что, но и остаться не мог. Он привязывался. С каждым днем, проведенным рядом с Ландо Норрисом, он становился более зависимым от него. – Ты большой молодец, Оскар! Поздравляю с подиумом, – проговорил Ландо и положил руку на плечо своему напарнику. Мурашки пробежали по коже. Эти до ужаса нежные прикосновения мучали Оскара каждую ночь. Он лежал один, в окружении подушек. Холодно. Не то. Ландо. Бороться с желаниями становилось все сложнее и сложнее. Случайные прикосновения, шутки, незатейливая беседа. Оскар влюбился первым. Счастливые минуты тишины после долгого уикенда казались райским наслаждением. Не тогда, когда напарники не смотрели фильм или играли в приставку. Эти моменты определенно были апогеем желаний Оскара. Номер Ландо всегда был похож на джунгли, по которым раскидали кучу футболок и кепок. Оскару это нравилось. Сам не знал почему. Что-то было в этой манере Норриса, что заставляло ощущать себя по-домашнему рядом с ним. Никакой вылизанной картинки. Только настоящий Ландо. – Ты и сегодня не сможешь остаться, да? – Мы уже это обсуждали. Не смогу. Прости. – И я все еще не понял корень проблемы, Пиастри. Ландо правда ничего не понимал. Зачем бояться остаться наедине, если и так все время проводите вместе? Он сдался. Откинулся на спинку кровати, сгреб обеими руками свои кудри и тяжело выдохнул. В номере пахло остывшим кофе и одиночеством. – Ладно, – сдался он. – Ладно. Но Оскар уже исчез за дверью, оставив после себя лишь легкое движение воздуха. Ландо остался один в своем привычном хаосе, но сегодня беспорядок казался ему враждебным. Он пнул брошенную на пол футболку, и та, бессильно взметнувшись, упала на ковер безжизненной тряпкой. Оскар же, шагая по безлюдному коридору отеля, чувствовал, как с него буквально стекает напряжение. Каждый шаг давался с трудом, будто он тащил на плечах невидимые гири. Он дошел до своего номера, щелкнул ключ-картой, вошел внутрь. Идеальная стерильность, ни одной лишней вещи. Здесь пахло чистотой и одиночеством другого рода – выбранным, безопасным. Он рухнул на аккуратно застеленную кровать и уставился в потолок. Трус. Ты просто трус. Он боялся не остаться. Он боялся того, что будет, когда останется. Боялся, что однажды утром проснется и поймет, что больше не может жить без этого хаоса, без этих кудрей, без этой улыбки. Он уже не мог. Их мир был слишком хрупок, чтобы испытывать его на прочность чувствами. А Ландо в своем номере лежал, уставившись в телевизор с выключенным звуком. Картинка мелькала, цвета играли на его лице, но он не видел ничего, кроме повторяющегося момента ухода. Холодно. Не то. Оскар. Он взял телефон, потянулся написать ему. «Вернись». Простое, глупое сообщение. Но пальцы замерли над клавиатурой. Гордость? Нет. Что-то другое. Понимание, что Оскар не вернется. Не потому что не хочет. Потому что не может. И в этой горькой истине таилась самая жестокая мука. Ландо влюбился сильнее. На следующее утро они встретились в паддоке, как ни в чем не бывало. – Привет, – кивнул Оскар, наливая себе кофе. Его взгляд был чистым, профессиональным. Стеклянным. – Привет, – ответил Ландо, и его голос прозвучал хрипло. Они говорили о настройках машины, о погоде, о предстоящей сессии. Слова были правильными, дистанция – выверенной. Случайное прикосновение, когда Ландо передавал ему планшет, обожгло Оскара, будто раскаленным железом. Он одернул руку. И Норрис наконец-то понял. Понял корень проблемы. Это была не боязнь остаться наедине. Это был страх разрушить то, что есть, пытаясь получить больше. Это была стена, которую Оскар выстроил не между ними, а вокруг себя. И самая ужасная часть заключалась в том, что Ландо не знал, есть ли у него силы, чтобы пробить эту стену. Даст ли Оскар пробить эту стену? Я не прошу тебя разрушить твои стены. Я прошу впустить меня внутрь. Слова так и остались невысказанными, повиснув в воздухе между ними, густыми и невыносимыми, как предгрозовая тишина. И вот снова дверь номера. Преграда из полированного дерева и холодной стальной фурнитуры, всегда разделявшая их миры. Рука Оскара потянулась к ручке — отработанное, автоматическое движение бегства. Он снова уходит. Сегодня что-то перемкнуло. Комната словно проплыла мимо Ландо, и его пальцы легли на запястье Оскара. Кожа под его пальцами была прохладной, пульс — частым и отчаянным, как у загнанной птицы. Просто не уходи. Просто на этот раз останься. Останься, даже если это страшно. Останься, потому что это страшно. Я поймаю тебя, если ты упадешь. Дай мне только шанс. Мысль была не словами, а сплошным, горячим потоком мольбы. Это нельзя было произносить вслух. Прикосновение обожгло. Весь организм Оскара сжался в один сплошной, панический комок. Голос в голове завопил о риске, о неизбежном крахе, который последует за этой слабостью. Стена. Мне нужна стена. Она рухнет, и мы рухнем вместе с ней. Все, что мы построили, рассыплется в прах. Легче убежать. Легче замерзнуть в одиночестве, чем обжечься и потерять всё. Ладонь Ландо на его запястье не сжимает, а просто… держит. Это якорь в бушующем море страха. И этот якорь был тяжелым, настоящим, единственной твердой вещью в расплывающемся мире. Оскар повернулся. Его взгляд упал на лицо Ландо. Никакой насмешки, никакого требования. Только тихая, беззащитная решимость и усталость. Усталость от этих вечных прощаний. Он не отступит. Ландо, пойми, ты должен отступить. Оскар зажмурился, пытаясь найти ответ в темноте под веками. Но вместо ответа пришло лишь осознание всей невыносимой тяжести этих стен, которые он так тщательно возводил год за годом. Стены больше не защищали. Они душили. Он сделал шаг. Не к двери. Навстречу. Его лоб коснулся плеча Ландо. Это было не объятие, не капитуляция. Это было белое знамя, выброшенное из последних сил. Дрожь, пробежавшая по его телу, была не от страха, а от краха целой вселенной — вселенной, в которой он был один. Вселенной без Ландо Норриса. Ландо почувствовал это движение. Рука осторожно, давая тому возможность отстраниться, легла на спину Оскара, ощущая под тонкой тканью рубашки напряжение каждой мышцы. Я не уйду, хорошо. Никогда. Тишина в номере стала иной. Мягкой, поглощающей. Чувства накрывали обоих с головой, но теперь это было принятие. Смирение. Желание. Дверь оставалась закрытой. Впереди была только непроглядная, пугающая и манящая неизвестность, с которой предстояло остаться. Навсегда.