Одно молчание на двоих

А что если мы просто убежим? Оставим будни серые, печали… Или останемся и просто помолчим О чём ещё ни разу не молчали..?

Шепот недовольства прокатился по залу. Липкий и противный он навис над императором, не предвещая ничего хорошего. Собрание затянулось. Николай Павлович сидел во главе стола, холодный и непроницаемый, как мраморная колонна. Но каждый, находившийся здесь, знал, что это лишь маска спокойствия, за которой таится буря, полная ярости. Один из старых аристократов с седыми бакенбардами и бешеным блеском в глазах, встал, ударив тростью о паркет. — Ваше Величество! — голос его звучал резко и неприятно. — Народ ропщет. Дворянство в смятении. Вам ни за что не смыть ту кровь, что Вы пролили в день своей коронации. Еще чуть-чуть и от Вас отвернутся самые преданные люди. Оставьте престол, он не по силам Вам. В зале воцарилась гробовая тишина. Казалось, сам воздух застыл. И в этой тишине резко прозвучал лязг стали. Александр Христофорович Бенкендорф вышел из тени императора. Его шпага была уже наполовину извлечена из ножен, а взгляд, устремленный на мужчину, обещал скорую и кровавую расправу. — Еще одно слово, граф, — тихо, но отчеканивая каждый слог, произнес Бенкендорф. — И я самолично лишу Вас языка. Николай, до этого момента сидевший неподвижно и бесстрастно, поднял руку. — Александр Христофорович. Оставьте его. Бенкендорф замер, не ослабляя хватки. Его взгляд, полный ярости, встретился со спокойным, почти усталым взглядом императора. — Я сказал, оставьте, — мягче повторил Николай. — Граф Яковлев выразил мнение, которое, увы, разделяют многие, — в его голосе не было гнева, лишь усталая твердость. — Но трон — не наследственное имение, от которого можно отказаться. Это крест. И я его понесу. Граф, Ваши слова я прощаю. Но помните — милость имеет пределы. Совет окончен. Бенкендорф, все еще дышащий гневом, лишь молча склонил голову в покорности. Император медленно перевел взгляд на главу Третьего отделения. В его глазах на миг вспыхнула благодарность, смешанная с чем-то более глубоким. Вечером того же дня Николай стоял у камина в своем кабинете, сжимая в руке стакан с не тронутым вином. Рядом с ним, удобно устроившись в кресле, сидел Михаил Михайлович Сперанский. — Успокоить буйного графа милостью, государь, — заметил Сперанский. -Мудрый шаг. Насилие лишь подольет масла в огонь. — Насилие… — Николай задумчиво покачал головой. — Иногда оно кажется единственным языком, который здесь понимают. Если бы не Бенкендорф… его преданность, его готовность действовать… Как там кстати он? С самого собрания его больше не видел. Сперанский внимательно наблюдал за императором, за тем, как тот нервно перебирал складки мундира, как его обычно твердый голос смягчался, едва заходила речь о шефе жандармов. — Ваше Величество, — осторожно начал он, — Вы сегодня уже в седьмой раз упомянули графа Бенкендорфа. Вы говорите о нем с теплотой, которая… которую не часто встретишь в словах монарха о подданном. — Неужели? — Николай Павлович замер. — Граф — человек действия. Он исключительно предан Вам и без него было бы сложнее удержаться у власти. Но, как мне кажется, Бенкендорф нуждается в Вас не меньше, чем Вы нуждаетесь в нем. — О чем Вы, Михаил Михайлович? — Ваше Величество, я знаю Вас очень давно, не делайте вид, что не понимаете меня. Поговорите с ним. Жизнь слишком коротка, будет обидно упустить шанс быть счастливым. В этот момент дверь кабинета распахнулась без стука — привилегия, дарованная лишь одному человеку. На пороге стоял Бенкендорф, бледный, с тлеющим гневом в глазах. — Государь, прошу прощения, что отвлекаю от важной беседы. Чрезвычайное известие из Варшавы. Необходимо Ваше немедленное решение, — его взгляд скользнул по Николаю и уставился на Сперанского с такой неприкрытой ненавистью и ревностью, что воздух в комнате стал густым и тяжелым. Николай кивнул, мгновенно переключившись на Бенкендорфа. Дверь хлопнула, оставляя Сперанского один на один со своими мыслями. — Господи, спаси меня от этих двоих, — вздохнул он и отпил из бокала.

***

Слова, сказанные в тот вечер Сперанским, не давали покоя императору. Впервые, он задумался о том, что на самом деле неосознанно позволяет Бенкендорфу намного больше, чем всем остальным. Неужели и правда его чувства к подчиненному выходят за рамки дозволенного? И, если так, что же чувствует сам граф? На следующий день Николай вызвал Бенкендорфа для доклада. Когда официальные дела были закончены, император подошел к окну. — Александр Христофорович, Ваша готовность вчера защитить меня была… трогательна. Скажите, что движет Вами? Долг? Или нечто большее? Бенкендорф вытянулся в струну, его лицо было невозмутимо. — Долг верноподданного, Ваше Величество. И преданность Государю. — Только преданность? — настаивал Николай, поворачиваясь к нему. — Никаких личных чувств? — Мои личные чувства не должны интересовать монарха, — отрезал Бенкендорф. Его голос звучал как сталь, но выдержка начинала трещать по швам. Император понимающе кивнул. Оказалось не так просто узнать о том, что на самом деле думает граф. В его глазах блеснул азарт. Странная игра, что он затеял, начала набирать обороты. — Поцелуйте меня, Александр Христофорович, — внезапно произнес Николай Павлович. — Простите, я Вас не совсем понял, Ваше Величество, — кончики ушей Бенкендорфа побагровели. Маска невозмутимости дала трещину. Сам он казался сбитым с толку и даже напуганным. — Вот, если бы я попросил Вас об этом, что бы Вы сделали? — улыбнулся Николай самой невинной улыбкой, внимательно следя за каждым изменением в лице своего подчиненного. — Я бы не посмел, Государь… — граф со всей серьезностью старался подбирать слова, чтобы не выдать замешательства и глупой надежды. — А, если бы я приказал? — в голосе чувствовалась еле уловимая сталь. — Вы бы… подчинились? — К чему все эти вопросы, Ваше Величество? — Как же Вы любите уходить от ответа, Александр Христофорович, — император прищурился. — Я просто размышляю, не утратил ли я еще способности сводить с ума дам на балах. А Вы о чем подумали, раз так стушевались? — Разрешите вернуться к своим обязанностям, Ваше Величество, — на замену одного чувства пришло другое, более знакомое графу — всепоглощающая ярость. — Да, конечно. Не смею Вас больше задерживать. Дни шли, после того разговора Николай решил не торопить графа. Он терпеливо ждал, стараясь не смущать последнего странными разговорами. Но все равно не мог удержаться от незначительных комплиментов, мимолетных прикосновений и долгих взглядов. Бенкендорф же либо не замечал этого, либо очень старательно делал вид, что не замечает. — Ваше Величество, — устало потер веки Сперанский. — Если Вы опять что-то спросите про Бенкендорфа, я прикажу вырвать мне уши и сварить их в бульоне. — Я тогда начну писать Вам письма, — напряжение овладевшее сердцем императора спало, и он рассмеялся. — Вы, как всегда, все драматизируете, Михаил Михайлович. Сперанский ответил ему усталой, но доброй улыбкой. Он-то видел, как молодой государь изнывал от этого странного, тихого чувства, которое тот пытался скрыть под маской невозмутимости. В конце концов у Николая Павловича было не железное терпение. В отличие от Бенкендорфа, император не мог долго бездействовать. Поэтому он начал публично благоволить к молодому князю Волконскому, своему новому флигель-адъютанту. Смеялся его шуткам, приглашал на приватные прогулки, похлопывал по плечу. Он жаждал увидеть в глазах Бенкендорфа хоть искру, хоть тень негодования. Но граф лишь стал еще мрачнее, еще отстраненнее, его глаза потухли, но ни единым словом он не выдал своих чувств. Казалось, он действительно был сделан из камня. И… император сдался. Он отстранился. Резко и без объяснений. Приказы Бенкендорфу передавались через других подчиненных. На докладах Николай был краток и холоден. Он больше не задерживал его после совещаний и не искал его взгляда в толпе. Для Бенкендорфа такая перемена стала ударом, которого он не ожидал. Эта внезапная ледяная пустота вокруг императора сводила его с ума. Он не понимал, что сделал не так и чем заслужил немилость Государя. Отчаяние, которое он тщательно скрывал, стало переполнять его. Все валилось из рук, граф по несколько раз перечитывал один и тот же документ, чтобы наконец понять, что же там написано. Его приказы становились грубее. После коротких докладов императору он срывался на подчиненных, вымещая всю злость и недопонимание на них. В конце концов Бенкендорф не выдержал и отправился к Сперанскому в призрачной надежде, что он знает, чем так прогневался император на него. Шеф жандармов ворвался в кабинет графа, нарушая все правила приличия. — Александр Христофорович, я уж думал Вы не придете, — улыбнулся Михаил Михайлович, наблюдая за встревоженным Бенкендорфом поверх очков. — Вы так редко ко мне заходите, что я и не надеялся… — Михаил Михайлович, почему Государь меня… ненавидит? Это все из-за того флигель-адъютанта, которого я отправил в Нижегородскую губернию? — А причем здесь он? — с интересом спросил Сперанский. — Император же ему симпатизировал и… — Не продолжайте, я понял, — граф снял очки и устало потер переносицу. — Так Вы явились ко мне, не чтобы поинтересоваться как у меня дела, а чтобы разузнать о Его Величестве? Вы с ним так похожи, честное слово. Брови Бенкендорфа нахмурились. — Граф, скажите честно, Государь питает на самом деле к Вам чувства…? — подозрение, что когда-то закралось в сердце шефу жандармов, вновь вспыхнуло. — Александр Христофорович, скажите честно, Вы идиот? — в глазах Сперанского тлело раздражение. Бенкендорф опешил, не ожидая такого от графа. — Единственный человек, которому Его Величество только и делал, что симпатизировал до последнего времени, — это Вы. — Но, позвольте, это чисто деловая симпатия, а я говорю о… — Я Вас перебью. Вот смотрите, — Сперанский подошел к Бенкендорфу, не сводя с него глаз, и опустил руку на плечо мужчине. — Что Вы чувствуете, когда я к Вам прикасаюсь? — Раздражение. Вы же знаете, я не терплю прикосновений, — нахмурился Бенкендорф. — А если на моем месте сейчас был бы император? — хитро прищурился Сперанский. Граф застыл. Ответ он прекрасно знал на этот вопрос, но произнести в слух не решался. Сердце сжалось. — И что мне теперь делать, Михаил Михайлович? — голос стал пустым, отчаянным. — Перестать быть непроницаемым бездушным камнем, вот и все, — вздохнул Сперанский. — Но император же… — У меня еще много дел, Александр Христофорович. Ступайте, — Бенкендорф в странной растерянности покинул кабинет Сперанского. — Хорошо, что он понял все с одного прикосновения. А то за поцелуй шефа жандармов император казнил бы меня на месте, — потер виски граф и вернулся к своей работе. Ближе к вечеру Сперанский отправился с очередным докладом к императору. Но цель визита у него была совершенно другая. — На этом у меня все, — поклонился граф, передавая документы императору. — Детали обсудим уже на собрании, — бумаги были отложены в ящик стола. — Ваше Величество, разрешите внести замечание, — улыбнулся Сперанский, готовясь к тяжелому разговору. — Попробуйте. — Николай Павлович, Вы не считаете, что игры в молчанку и попытки сыграть на чувствах — недостойны царя? — Михаил Михайлович, — кулаки императора невольно сжались. — Прямота была бы куда лучше. — Он отверг меня. Я не желаю о нем более разговаривать, — глаза Николая потемнели. — Он не отверг. Он испугался. Испугался, что ошибся, что принял желаемое за действительное, — спокойно продолжил Сперанский, стараясь достучаться до императора. — Хватит. Выйдете вон, граф, — Николай Павлович помрачнел. Мужчине ничего не оставалось, как покинуть рассерженного Государя. Он сделал все, что мог.

***

Всему когда-то приходит конец. И нет более торжественного конца, чем бал. В данном случае, этот вечер должен был предзнаменовать конец весны и начало лета — самого теплого, знойного времени года. Но, кто же знал, что этот бал будет символом еще одного конца?.. Император был неприступен и величественен. Он танцевал с дамами, улыбался, но его взгляд скользил по Бенкендорфу, стоявшему в стороне, как по пустому месту. Граф, казалось, за эти дни постарел лет на десять. Все попытки шефа жандармов хоть как-то заговорить с Его Величеством заканчивались неудачей. Его лицо осунулось и побледнело, появились мешки под глазами от постоянного недосыпа, от грозного главы Третьего отделения осталась лишь еле видимая тень. Шёпот в бальной зале — привычная музыка, но сегодня его ритм сменился на тревожный и злорадный. По залу поползли ядовитые сплетни. Все знали: Бенкендорф перешёл какую-то невидимую черту, иначе зачем императору так гневаться на него? И теперь, наблюдая, как государь с ледяным спокойствием взирает на своего верного графа, придворные замерли в предвкушении расправы. Музыка смолкла сама собой, уступив место громогласной тишине, которую разрезал резкий, металлический голос императора. — Что Вы себе позволяете, Бенкендорф, — громко процедил Николай Павлович, чтобы все услышали. — Как Вы смеете перечить приказу императора. — Приношу свои извинения, Ваше Императорское Величество, — в последнее время они общались лишь формально, что так было не свойственно им. — Такого больше не повторится. Император грозно подошёл к подчинённому. Все стали перешептываться, ожидая ещё большого скандала. — Кого-то выгонят из дворца, — насмешливо произнес один из аристократов. — Это ссылка — не меньше, — подхватил другой. — Да, нет, же, его повесят, как декабристов на площади, — возразил еще кто-то, все понимающе закивали. Тем временем император наклонился к уху Бенкендорфа, опаляя его горячим дыханием. — Не теряйте сердитого лица и сейчас же выходите из залы, я буду ждать Вас в саду. Без лишних слов, насупившись ещё сильнее, граф удалился под внезапную гробовую тишину. — Продолжаем веселье, господа, или вы хотите проследовать за господином Бенкендорфом? — строго проговорил Николай, и все тут же вернулись к танцам. Прохладная ночь и аромат цветов привели в чувства графа. В голове эхом все еще звучал стальной голос императора. Мысли путались, а тело бросало в дрожь. Он дошел до фонтана в саду и зачерпнул руками оттуда воды, чтобы умыться. Свежесть придала бодрости и остудила нервы. — Я рад, что Вы пришли, — тихий голос раздался где-то поблизости. Бенкендорф резко развернулся и наткнулся на знакомые печальные глаза. — Я рад, что Вы позвали. Молчание окутало сад. Никто не мог решиться разорвать эту тишину. Слишком долго они скрывали то, что болело, слишком тяжело начать об этом разговор. — Вы прекрасно выглядите, Ваше Величество, — Бенкендорф постарался улыбнуться, но губы его не слушались. — Впрочем, как и всегда. — А Вы выглядите просто ужасно, Александр Христофорович, — вздохнул император. — И это на Вас не похоже. Когда Вы в последний раз спали? — Не помню, — честно ответил граф. Они прогуливались в полной тишине по улочкам сада, наслаждаясь звездной тихой ночью. Где-то во дворце гремела музыка, лилось вино и раздавался звонкий смех. Все это сейчас казалось пустым и ненужным. — Александр, я устал от этой игры, — тихо начал Николай, не глядя на спутника. — Я хотел заставить Вас сказать то, что сам хотел услышать, не подумав, что для Вас это будет настоящей пыткой. Бенкендорф остановился. Его голос дрогнул. — Я сам виноват, что не понял Ваших намерений. Я думал… я боялся, что мои чувства — измена. Не стране, а Вам. Что они осквернят мою службу. Я должен был быть вашим щитом, вашим мечом, а не… — он не нашел слов. — А не человеком, который любит? — резко закончил Николай, обернувшись к нему. Его лицо, наконец, выдавало все сдерживаемое напряжение. Бенкендорф замер, глядя в глаза императору, и все его защитные стены рухнули разом. — Да, — прошептал он. — Именно так. Я любил вас всегда. Так сильно, что это грозило сжечь меня изнутри. Николай сделал шаг вперед, и его рука легла на плечо Бенкендорфа. — Тогда хватит прятаться. От меня. И от себя. Он потянул его к себе, и расстояние между ними, наконец, исчезло. Из окна библиотеки за ними наблюдал Михаил Михайлович Сперанский. — Это будет похлеще романов ссыльного писаки. Он снял очки, тщательно протер их платком и с легкой, довольной улыбкой вздохнул. Наконец-то в империи наступил мир. По крайней мере, в этой ее маленькой, но такой важной части. — Надеюсь, меня переведут куда-нибудь подальше от этих двоих. Иначе я когда-нибудь сойду с ума.