Свинец души

Солнце успокоилось. Та самая звезда, что всего несколько недель назад извергала в сторону Земли ядовитые всплески радиации и огненных частиц, вдруг вошла в фазу неестественного, почти подозрительного спокойствия. Угроза, державшая в страхе целое население, растворилась в космической тиши. И как это часто бывает с человечеством, едва исчезала одна катастрофа, её место тут же занимала не менее безжалостная рутина. Для Репортёра это означало одно: мгновенную и болезненную перестройку ритма жизни. Рабочий график, до этого сжатый до нескольких часов экстренных эфиров, вновь распух, как труп в жаркий день. Теперь нужно было не просто информировать, а «возвращать к нормальной жизни» – снимать репортажи, брать интервью и участвовать в бесконечных планёрках по «посткризисному позиционированию канала». Его жизнь превратилась в череду выездов, монтажа и крепкого кофе, что был похож на жидкую грязь. Он уходил затемно и возвращался затемно. Квартира, которая за время солнечного катаклизма успела стать своеобразным убежищем, теперь по утрам поглощала без остатка, а вечером возвращала выжатым как лимон. И каждый раз, переступая порог, он чувствовал одно и то же – тяжёлый, незримый гнев. Бледный оставался один. День за днём. Лишившись постоянного внимания, Он чах и зверел одновременно. Гость привык к тому, что Телеведущий, даже делая свои глупые человеческие дела, всегда был в зоне досягаемости. Его болтовня, его суета, его попытки накормить какой-то дрянью с человеческого стола – всё это стало фоном, Его новым законом мироздания. А теперь этот закон отменили. На официальном уровне! Первые дни Он просто молча терпел. Стоял в Своей любимой позе у окна и смотрел на переполненную людьми улицу, но в душе клокотала обида. Потом началось тихое, почти незаметное вредительство. Утром Репортёр обнаруживал свои развороченные, разгрызанные галстуки. Бумажная волокита была залита чем-то липким и сладким. Книги домашней библиотеки оказывались скинуты на пол. И каждый день Он становился изобретательнее. Телеведущий пытался говорить с Ним, устало и без надежды на успех: «Понимаешь, сейчас такой период… Надо работать в полном объёме. Иначе уволят». «Значит убью того, кто попробует тебя уволить», – парировал Бледный. «Это не поможет! Да и тем более мне ещё жить в этом обществе! Откуда я деньги возьму?» «Общество – это стадо. Тебе не нужно стадо. Тебе нужен Я». Диалог заходил в тупик. Репортёр сдавался и уходил на очередной съёмочный день, а Бледный оставался в одиночестве, и Его ярость, не находя выхода, закипала с новой силой. Он был как дикий зверь, посаженный в клетку, который начинает грызть прутья и собственный хвост от скуки и бессилия… В тот вечер Телеведущий вернулся особенно поздно. Съёмки затянулись, потом был монтаж, потом совещание с начальством, где ему намекнули, что его «недостаточно жизнеутверждающая манера» не совсем вписывается в новый, позитивный курс канала. Голова гудела, ноги ныли, а единственным желанием было рухнуть на кровать и провалиться в небытие. Он открыл дверь, щёлкнул выключателем, и его ноги приросли к полу. Его встретил запах. Тот самый, знакомый до тошноты сладковатый, железный, запах свежей крови, от которого сводило желудок. Свет холодной лампы выхватил из полумрака жуткую картину. Вся прихожая была залита кровью. Не просто пятна, а целые лужи, размазанные по светлому паркету, брызги на стенах, на зеркале. И чёткий, кровавый след, тянущийся от самого порога через весь коридор и исчезающий в гостиной. Сердце упало куда-то в пятки. «Ну вот, началось», – пронеслось в голове с тупой покорностью. «Снова взялся за своё». Репортёр уже мысленно представил всё это: необходимость снова прятать чей-то обезображенный труп, бессонную ночь с лопатой и отбеливателем, а потом эти бесконечные дни, когда Гость будет с наслаждением жевать оставшиеся части тела, которые Тот успел запрятать, прямо на полу, размазывая грязь по паркету и рыча как собака над костью, пока весь дом не пропитается этим чудовищным смрадом разложения. Его уже конкретно всё это достало. Горло сжалось горячим комом, а перед глазами встала мутная пелена. Он чувствовал, как предательская влага накапливается под веками. «Зачем я вообще во всё это ввязался?». В такие моменты Бледный не казался ни загадочным возлюбленным, ни одиноким странным существом. Он был просто мерзким диким животным, принесённым в дом вопреки всякому здравому смыслу. Животным, чью истинную природу не могли изменить «сила любви и дружбы». Телеведущий бросил кожаный дипломат в прихожей и рванул в гостиную. Посреди комнаты, на светлом ковре, который Репортёр так тщетно пытался сохранить в чистоте, лежало Оно. Гость был распластан в неестественной, надломленной позе, точно раненое животное, доползшее до логова, чтобы издохнуть. Тёмные штаны и бледная кожа были испещрены бурыми, подсохшими разводами крови. Но раны пугали больше всего. Зияющие, рваные отверстия, разбросанные по груди, животу, плечам. Они выглядели как пулевые – входные отверстия были аккуратными, а выходные, на спине, страшными, с оборванными краями. И они не затягивались. Совсем. Края оставались рваными и влажными, будто плоть забыла, как срастаться. Это было крайне неестественно. Обычно Его плоть, хоть и чужая, реагировала на повреждения с пугающей скоростью. Сейчас же раны оставались открытыми, как свежие, сочащиеся тёмной, почти чёрной влагой. «Специальные... – прошипел Бледный, отвечая на немой вопрос в глазах Репортёра. С театральной слабостью Он попытался приподняться на локте, но тут же с рычанием боли рухнул обратно. – Пули... новые... КЧС... – Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и в голосе прозвучал искренний, казалось бы, страх. – Не просто свинец... Что-то... странное, ядовитое. Колется, жжёт изнутри… Не заживает...» Это объяснение не вызвало немедленных вопросов. Ведь комитет и правда не прекратил свою деятельность после стабилизации ситуации. Они всё ещё рыскали по городу, методично и, что важно, уже без прежней истерии, выискивали гостей. Уже не было тех душераздирающих сцен, когда людей выволакивали из убежищ ради зачистки, но тихие, целенаправленные «устранения проблемы» продолжались. Так что версия о новых, экспериментальных пулях казалась пугающе правдоподобной. Мысль позвонить в скорую пронеслась в голове Репортёра коротким, истеричным импульсом. Набрать 03. Сказать: «Помогите, у меня человек с огнестрельными ранениями». Рука даже непроизвольно дрогнула, потянувшись к столику с телефоном. И тут же он представил себе всё до мелочей. Сирену под окнами. Сапоги на лестничной площадке. Мужчин в халатах, врывающихся в его гостиную. Их лица, сначала растерянные, а затем искажающиеся ужасом и отвращением при виде этого… этого чего-то, распластанного на полу. Они не станут его спасать. Даже не попытаются. Просто вызовут тех самых КЧСников. Тех, у кого уже есть для него «особые пули». В общем, скорую вызывать – это подписать Ему смертный приговор. И, скорее всего, свой собственный тоже. Он сглотнул комок, вставший в горле, и медленно опустился на колени рядом с распластанной фигурой: «Т-тааак… Никакой скорой… Я… Я сам что нибудь придумаю. Возьму отгул. Больничный. Буду ухаживать за Тобой сколько потребуется», – тихо, но чётко произнёс Телеведущий, больше для самого себя, подтверждая это решение. Гость, лежавший с закрытыми веками, при этих словах медленно приоткрыл один глаз. В бездонной черноте мелькнула искорка удовлетворения, что Его спектакль производит нужный эффект. Определённо, это был взгляд Существа, которое всё слышит и всё понимает. Следующие несколько дней слились в одно сплошное, изматывающее полотно заботы. Репортёр взял отгул, сославшись на сильное пищевое отравление, и превратил свою жизнь в круглосуточное дежурство у импровизированного ложа. Он прекрасно понимал, что этот внезапный «больничный» будет стоить огромных денег – зарплата за эти дни просто сгорит, плюс ему гарантирован выговор от начальства и недовольные взгляды команды, которой придётся перекрывать его эфиры. После возвращения его ждал бы настоящий разнос: «Вы что, не понимаете, что такое рабочая дисциплина? Весь график полетел!». Но все эти мысли он отгонял прочь, глядя на израненного Любимого. Телеведущий спал урывками, вздрагивая от каждого шороха, доносящегося с кровати, скупал в аптеке все возможные перевязочные материалы: бинты, марлю, пластыри, антисептики, чьё действие на плоть Гостя было, мягко говоря, под вопросом. Каждые несколько часов он с замиранием сердца менял повязки, впитывавшие ту самую, тёмную, почти чёрную влагу. Прикосновения к холодной, повреждённой коже вызывали у него трясучку, но он заставлял себя быть аккуратным, почти нежным. Понимая, что обычная еда вряд ли чем-то поможет, Репортёр совершал набеги на лучшую мясную лавку в городе, тратя последние деньги на свежие, ещё тёплые тушки кроликов и свиней. Он приносил их домой в окровавленных пакетах и с тихим отвращением раскладывал куски мяса рядом с Бледным. Тот обычно медленно поворачивался, Его длинные пальцы впивались в плоть, и он начинал есть, чавкая и пачкая всё вокруг. Хотя самым неприятным и кошмарным стало «подкрепление» иного рода. Однажды вечером, когда Гость выглядел особенно ослабленным и безжизненным, Тот тихо, без просьбы, просто посмотрел на Телеведущего, а потом перевёл взгляд на его запястье и облизнулся. «Хочешь… крови?», – прошептал Репортёр, чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел. Бледный медленно кивнул. «Делать нечего, – пронеслось в голове Телеведущего с покорной обречённостью. – Ради Его выздоровления. Ради того, чтобы Он поправился…» Сжав зубы и зажмурившись, Репортёр протянул руку, поднёс запястье к губам Гостя, отдавая себя на милость: «Только... не до кости, ладно?» Он ожидал, что Тот вцепится в него с животной жадностью, будет рвать и метать, возможно, откусит кусок. Но ничего подобного не произошло. Длинные, холодные пальцы мягко, почти с благоговением, обхватили запястье, фиксируя его. Затем Бледный наклонился. Телеведущий почувствовал треск входящих в плоть зубов. Боль была короткой и сразу сменилась странным, тянущим ощущением, смешанным с леденящим холодом, расползающимся по венам. Он сидел отвернувшись, стараясь не думать о том, что часть его самого теперь течёт в это иное Существо, поддерживая в Нём жизнь. Его тело было напряжено как струна, каждый мускул застыл в неестественной неподвижности. Репортёр даже боялся дышать слишком громко, слушая лишь тихие, мерные глотки и чувствуя, как слабость разливается по собственному телу, отдаваясь лёгким головокружением. Это было жутко и интимно до слёз. Потом, чтобы отвлечься и хоть как-то заполнить гнетущую тишину, Телеведущий начал читать вслух. Сначала новости, те самые, что он не смог озвучить в эфире, пока брал «больничный». Он читал подготовленные сценарии о восстановительных работах, о новых указах мэрии, о статистике, которая уже никого не интересовала. Читал своим ровным, профессиональным голосом, за которым скрывалась горькая ирония: вот он, сидит на кровати рядом с Существом, ради которого прогуливал работу, и зачитывает Ему официальные сводки, которые сам же и должен был озвучивать с телеэкрана. Потом, когда новости кончились, он взялся за старое, пыльное наследие своих университетских лет – философские трактаты. Репортёр читал Ницше, Кьеркегора, Шопенгауэра, бессвязные рассуждения о воле, отчаянии и абсурде бытия. И Гость всегда внимательно слушал… Но чем дольше длился этот марафон, тем больше Телеведущий замечал странностей, несоответствий. Слабость Бледного казалась избирательной, Он мог лежать пластом, но Его хватка на запястье Репортёра оставалась железной. А в Его глазах, когда Он смотрел на хлопочущего вокруг него человека, всё чаще читалось не страдание, а глубокое, бездонное, почти блаженное удовлетворение. Он наслаждался каждой секундой этого пристального, трепетного, безраздельного внимания, купался в нём, как в живительном источнике. И вот, на пятый день, когда Телеведущий, измождённый и почти падающий с ног от усталости, склонился над Ним с новой порцией антисептика, случилось «чудо». Он собирался сменить повязку на самой крупной ране на груди. Пальцы уже касались края марли, как вдруг Репортёр замер, не веря своим глазам. Края зияющей дыры, до этого рваные и влажные, вдруг начали шевелиться. Они потемнели, сжались, и стали стремительно сближаться. Кожа натягивалась, смыкаясь без единого шрама, без рубца, пока на месте ужасного отверстия не осталась лишь идеально гладкая, бледная поверхность. Телеведущий отпрянул, сердце бешено заколотилось. Он перевёл взгляд на другие раны. Там происходило то же самое. Плоть затягивалась на глазах с пугающей, неестественной скоростью. Бледный уже сидел, опершись на локоть, и смотрел на него с тем самым, знакомым, язвительным и холодным любопытством. Ни тени слабости. Ни капли боли. «Что… – голос Репортёра сорвался на хрип. – Что это было?!» Гость медленно поднялся во весь Свой рост, потянулся, и Его кости издали тихий, удовлетворённый хруст. Он посмотрел на свою чистую, неповреждённую грудь, потом на Телеведущего. «Пули, видимо, оказались не такими уж и особыми, – произнёс Он своим ровным, бесстрастным голосом, и сделал шаг к окну, словно ничего не произошло. – Спасибо за уход. Было… приятно.» В этот миг в Репортёре всё перевернулось. Всё это было фарсом, спектаклем, в котором он, Телеведущий, стал и актёром, и зрителем, и режиссёром, потакающим капризу главной звезды. Волна облегчения от того, что Бледный будет жить и что Он остался здоров, была мгновенно смыта шквалом горячей, слепой, унизительной ярости. Он провёл эти дни в аду страха и самопожертвования, отдавал свою кровь, свою энергию, свои нервы… и всё это ради чего? Ради того, чтобы это Существо просто позабавилось? Чтобы вернуть Репортёра на поводок? Насколько чудовищно далеко готов зайти Гость, чтобы заполнить Свою пустоту... Он не просто врал. Он инсценировал собственные муки, заставив Телеведущего пережить весь этот ужас, всю эту жалость и отчаяние, просто чтобы вновь почувствовать Себя в центре его вселенной. Репортёр стоял посреди спальни, сжимая в кулаке окровавленный бинт, и смотрел на высокую, сутулую фигуру у окна. Внутри него боролись два чувства. С одной стороны – острое, почти физическое понимание того, что Бледный был абсолютно наглым мудаком, который без зазрения совести провернул эту чудовищную аферу. С другой – та самая, щемящая жалость. Ведь Он и правда был совершенно один в этом мире. А, как говорят, «моменты одиночества становятся лишь более одинокими, когда ты влюблён». Или, по крайней мере, сильно привязан, что, вероятно, и было случаем Гостя. Телеведущий оставлял Его, и это одиночество, эта пустота, видимо, были настолько невыносимы, что требовали таких радикальных, пусть и манипулятивных, мер. Именно поэтому за стенами возмущения и ярости, на самом дне души Репортёра всё так же теплилась та самая наивная, глупая надежда на лучшее. Та самая часть его, что отказывалась учиться на горьком опыте. Он так и останется этим дураком, который будет трепетно относиться к Нему, ухаживать и прощать, какой бы жестокой, эгоистичной и бесчеловечной скотиной Бледный ни был…