Красное знамя и джинсы

Вступление в ряды комсомольцев всегда было событием важным, значимым для любого человека в Советском союзе. Все школьники в возрасте от четырнадцати лет становились теперь взрослыми, серьезными. Больше обязанностей, больше возможностей. Новый этап в жизни каждого… Так было раньше. До того, как Егор и его ровесники перестали верить во всё, что обещала партия. Видели правду реальной жизни, разительно отличающуюся от написанного в газетах и сказанного по радио или телевидению. Такие дети уже не боялись отказаться от вступления в ряды ненужной, устарелой и закостенелой организации. Конечно, ещё оставались комсомольцы, что продолжали приходить в ряды строителей коммунизма, будучи энергичными и верными делу, идеям. Но и они стремительно теряли себя, заражались болезнью бюрократизма и к моменту вступления в партию думали всё больше не о делах насущных и достижениях необходимых стране, а о ступеньках карьеры: о том, как правильно лавировать в разговоре с коллегами и как «красиво» провести очередной слет, чтобы всем вышестоящим (да и только им) понравилось. Машина власти предлагала взаимовыгодный договор: отказ от морали в обмен на материальные блага. Все это знали и понимали. Система отбирала нужных с нужными ей качествами. И уже не скрывала своего истинного облика. Или же просто поколение Егора могло видеть больше своих отцов? Он не благоговел перед красным знаменем, не почитал Ленина, не верил ничему, о чем мечтал каждый комсомолец каких-то двадцать лет назад. Он был сыном нового времени. Однако мысли об отце, что светился от счастья, ведь сын наконец станет комсомолом, останавливали от желания пропустить собственное вступление. Егор никак не мог понять, почему это так важно? Но готов был стать тем, кого совсем не уважал, чтобы Игнатьев-старший продолжил оживать на глазах. Чего только стоил их разговор накануне вечером, когда отец робко подсел на край дивана и осторожно поинтересовался, какие планы у сына на новогоднюю ночь. Не будь у Игнатьева-младшего привычки отвечать вопросом на вопрос, то Егор признался бы сразу — никаких: съест, что будет в холодильнике, и ляжет спать, не дожидаясь пакостной морды Генерального секретаря на экране пузатого телевизора. Но, выпытав вначале всё у отца, которого, оказывается, пригласили коллеги, он незамедлительно соврал, что и сам планировал отпроситься на всю ночь к новым друзьям-комсомолам. Теперь это становилось какой-то волшебной фразой, после которой глава семейства неизменно начинал улыбаться. В тот момент Егор чувствовал себя странно, видя, как глаза родного человека загораются счастьем от возможности «сбежать на гулянку». Конечно, узнай Валера правду, то ни за что не оставил бы сына одного под бой курантов, но для Игнатьева-младшего это было неважно. Праздник больше не имел ничего общего с семьёй, сказкой или волшебством из детства. Мама давно не нарезала салаты с самого утра, а он уже не маленький мальчик, чтобы только и делать, как вкусно есть, копошиться весь день в снегу, а потом сидеть до поздней ночи со всеми за столом, обнимая новые игрушки и поедая шоколадный подарок от Деда Мороза. Новый Год перестал быть праздником. И нет, Егор не пытался найти виновных или как-то себя пожалеть. Просто понимал, что больше нет того трепета в сердце, когда смотришь на праздничные гирлянды и отсчитываешь минуты до полуночи. Уж не это ли называют взрослением? Теперь, глядя на то, как бегут и обгоняют друг друга будущие комсомолы, весело и звонко смеясь, Игнатьев продолжал ловить себя на мысли: к чему это всё? Зимняя или правильнее даже сказать — предновогодняя меланхолия накрыла его с головой с самого утра, стоило только осознать по первому звону будильника, где его ждут. Но идти нужно было, и он шёл: медленно, скользя чертовски неудобными костылями по льду, замерзая под натиском пробирающего до дрожи холода и гоняя одни и те же мысли по кругу, то злясь, то обреченно вздыхая. Наконец показался местный ДК, и Егор безошибочно узнал фигуру партийца среди школьников. Даниил курил на крыльце, жал руки заходящим внутрь взрослым — своим коллегам — и ждал, всматриваясь вдаль. Он также увидел Игнатьева, но с места не сдвинулся: ни чтобы помочь, зная, как это будет воспринято в штыки, ни заходя во внутрь сам, пытаясь спрятаться от порывов ветра. Егор замедлил шаг, мысленно ехидно посмеиваясь и проверяя терпение нового друга. Однако Даниил выстоял до конца и, когда Игнатьев поднялся по ступенькам, молча открыл перед ним дверь. Заседание почти началось, они уже опаздывали, но инструктор продолжал мужественно держать язык за зубами, хотя сам готов был ланью скакать в актовый зал. У него-то, в отличие от Егора, было самое видное место — на сцене. И опаздывать Хорошев паталогически не любил. Сам «концерт» прошёл для будущего комсомольца нудно. Он очень сильно пожалел, что не захватил с собой книгу, потому что внутри они пробыли три с половиной часа. Он успел и подремать, и детально осмотреть всех присутствующих, даже припугнуть впереди сидящего мальчонку, что попробовал сделать ему замечание по поводу костылей, периодически съезжающих по скользкому паркету вниз, под стулья. Егор едва успевал их ловить, гремя на весь зал. А главное, сама «концертная программа» оказалась до безобразия муторной и однообразной: называли фамилию, несчастный (или всё же счастливец?) выходил на сцену и бойко, а то и не очень отвечал на несколько вопросов от членов партии, порой каверзных, в том числе и от самого Даниила. Игнатьев всё ждал, когда же вызовут и его, предвкушая, как дерзко ответит минимум на половину глупых вопросов про всеми любимого основателя или про устав, но этого так и не случилось. Свою красную книжонку — комсомольский билет — он получил лично от Даниила по завершении представления, когда они последними зашли в бюро выдачи и тут же вышли, не задерживаясь. — Ну и какого хрена я здесь сидел всё это время? — Возмущению Егора не было предела, стоило осознать, что не только вступление в ряды комсомола уже было решенным делом, но и сами документы готовы. А ведь сколько времени он потратил впустую?! — Ты должен был тут присутствовать. Некоторые вещи даже я не могу перепрыгивать. Ну чего ты? — Даниил мягко улыбался, дружески потешаясь. — Тебе на пользу пошло. Сколько раз за сегодня услышал перечень пунктов устава ВЛКСМ? Запомнил же? Нельзя было не запомнить! Ладно, пошли отметим? Хочешь ко мне, у меня снова мамин суп есть? — Тот самый? — Ну нет, тот мы съели, забыл? — Они вместе рассмеялись стихийно возникшей шутке, накинули верхнюю одежду и, не застёгиваясь, вышли, чтобы наконец закурить. Там и продолжили шутить о супе, что вполне мог бы к этому моменту завести собственную форму жизни, если бы его так быстро не съели, а оставили жить в холодильнике. Их отношения явно потеплели, чему сам Даниил не мог не порадоваться. — Так что, поехали? Накормлю тебя супом, включу мультики и отвезу потом домой. — Можешь, ещё соску перед сном дашь? — огрызнулся Егор на подобный намёк о его возрасте. — Слушай, тебе сколько лет? Ты же не намного старше меня? — Ну-у, как сказать, — хохотнул Хорошев, с трудом расставаясь с мыслями о «соске» перед сном для Егора, — двадцать семь вот будет в феврале. — И правда — старше. А так и не скажешь, не выглядишь серьезным для взрослого. — Надеюсь, это комплимент. — А разве для вступления не нужна рекомендации двоих? — хитро прищурился Егор. — Интересно, кто же тот второй благодетель, что наставляет меня на путь просвещения и ежедневных комсомольских собраний по два часа? Хорошев пожал плечами, мило улыбнулся и выбросил окурок, игнорируя вопрос: — Едем или тут будем отмораживать пальцы? Допытываться до правды не было смысла. Егор сделал последние затяжки, выбросил окурок в сугроб, совершенно не беспокоясь о чистоте городских улиц, и поспешил внутрь теплого салона. Однако стоило им отъехать от ДК, как Даниил вспомнил: — Слушай, а ведь наш Ледовый городок я тебе так и не показал! Давай туда сначала? У тебя как, планы на сегодня есть? На ночь? Планов не было ни на день, ни, естественно, на новогоднюю ночь, о чём поведал Егор, упомянув, какая забавная ситуация с предстоящим праздником уже произошла с ним и его отцом. Хорошев внимательно выслушал и, улыбаясь до ушей — нельзя было не радоваться такому подарку для себя, — нарушил парочку правил дорожного движения, развернув автомобиль в сторону главной площади города. Людей вокруг почти не было: парочка бабулек с детьми сильно дошкольного возраста да несколько ответственных отцов с чадами постарше. Несмотря на приближающееся обеденное время выходного дня, многие хлопотали по дому, усиленно готовили праздничные блюда из того, что смогли урвать на продуктовых полках, и о прогулках думали в последнюю очередь. Стоило машине припарковаться, как Даниил включил общественного деятеля и принялся проводить юному другу экскурсию по всей огромной площади, скрупулёзно рассказывая о каждой ледовой фигуре, которую они проходили, начиная от автора, заканчивая важной политической мыслью творца данного шедевра. Егор брёл за своим гидом и даже внимательно слушал, но со свойственной ему ухмылочкой вставлял свои комментарии, чтобы нет-нет да выбить дух из рассказчика своей неприглядной правдой или просто колким замечанием. Даниил не расстраивался и с каждым таким выпадом разгорался всё сильнее, словно переместился на очередной свой съезд, где разгорелся спор. Но Игнатьеву нравилось. Он смеялся, подтрунивал, подливал масла в огонь и пытался время от времени залезть на ту или иную фигуру, где это было возможно. Ни дружеские замечания, что это забава для детей, ни мешающиеся костыли не останавливали, нервируя Хорошева небезопасностью затеи. К счастью, каждый раз всё обходилось без новых травм, и стоило Егору спуститься, как прогулка продолжалась. — Ну вот, собственно, и всё. — Они остановились чуть поодаль от последней ледовой фигуры, чтобы не мешать остальным отдыхающим, и закурили возле урны, рассматривая сотню разномастных игрушек и гирлянд на лесной красавице в самом центре площади. — А ты ехать не хотел! — Не выдумывай. Я пешком сюда идти не хотел. И что дальше? Отвезёшь меня поесть, мультики посмотреть и домой спать с соской? — Вообще-то планировал тебя пригласить к себе на новогоднюю ночь, но если домашняя соска тебе приятнее… — Только если твоя соска обещает быть интереснее… Даниил натянуто усмехнулся. Ему было весьма некомфортно от этого слова, и он уже трижды пожалел, что ляпнул подобную чепуху. А Егор, естественно, не удержался, чтобы в очередной раз не поддеть. — Значит, решено. Едем обедать, и остаёшься у меня до утра. Ребята придут только ночью, так что можно будет себя занять фильмами до вечера. — А еда? Опять мама наготовила? — Всё издеваешься? В этот раз куда проще — каждый придёт минимум с одним блюдом. С меня квартира, с остальных еда. — И он вновь широко заулыбался. Нетрудно было догадаться, кому принадлежала столь светлая идея, так понравившаяся хозяину квартиры. — Так я же без еды. Ничего не скажут? — Об этом не беспокойся. Что-нибудь приготовим, якобы твоё. Заодно и твой билет отметим, да? — Тоже мне повод, — отмахнулся Егор. — А я ведь и без подарка. Даниил не растерялся и, широко улыбнувшись, пропел голосом Волка из "Ну погоди!": — Лучший мой подарочек — это ты! Так что новоиспеченному комсомольцу оставалось перехватить костыли поудобнее, уже больше по привычке, чем из-за острой необходимости, и направиться к машине. В квартире Даниила он уже чувствовал себя как дома, в чем, конечно, была и заслуга самого Хорошева, тянувшегося к компании Егора. Они вновь пообедали супом, что с прогулки оказался ещё вкуснее, чем мог быть. Отогрелись после улицы, размякли под тяжестью уюта, лениво выкурили пару сигарет за неспешной и спокойной беседой о книгах и сами не заметили, как, переместившись в гостиную, задремали по разным сторонам на одном диване. Первым проснулся спустя пару часов Даниил. Почувствовав себя отдохнувшим и решив не будить друга, уснувшего намного крепче, он направился на кухню и взялся за приготовление салата, который должен был «принести» Егор. Особой фантазией Хорошев на кухне не обладал, поэтому выбор пал на всем известный «оливье». Готовится быстро, ингредиенты все в холодильнике присутствуют, даже мясо! А наготовив много, самим можно будет перекусить вечером, чтобы вновь не греть суп. Идеальный вариант. Так что к тому моменту, как проснулся и сам Егор, хозяин квартиры уже пробовал, что у него вышло. Заспанный Игнатьев выглядел мило и весьма по-домашнему, но Даниил удержался от комментариев и, пригласив его за стол, положил немного «на пробу». — А неплохо. — Егор протянул Даниилу тарелку, мол, давай ещё. — Хватит с тебя. Это нам немного на вечер, а остальное на ночь. А то мы так съедим всё, что ты принести должен был. — Да никто и не заметит. Не единственная оливьешка на столе будет. — Он было потянулся к высокому тазу с салатом, но тот уверенно отодвинули дальше. — Может, и единственная. И вообще! Такая — одна! Её я же готовил! А мог бы и ты. — Не советую меня подпускать к готовке, — усмехнулся Егор и переключился на чужие сигареты, что всегда лежали на кухонном столе вместе с пепельницей. — Если, конечно, не планируешь своих друзей-комсомольцев на больничную койку отправить. — Ну, во-первых, почти все они уже партийные работники, лишь несколько ребят из комсомола будут, а во-вторых, думаю, ты преувеличиваешь. — А много вообще будет? — Человек двадцать, плюс-минус. Ну знаешь, кто-то всегда с собой ещё приводит. — Много. — Егор удивился и рефлекторно осмотрел пространство вокруг себя. Хотя, конечно, на кухне никто отмечать такой большой компанией не додумается. — И как вы тут все поместитесь? — Мы — Егорка. Мы. Ближе к полуночи перетащим этот стол, — он закурил и металлическим корпусом зажигалки постучал по столу, за которым они сидели, — он на два пролета раздвигается и вмещает пятнадцать человек. Проверено. Если потесниться, то и все двадцать пять влезут. Другой вопрос — стулья. — Он хохотнул. — Вот тут-то, конечно, придётся что-то придумывать. У соседей снова просить. Ну или кто-то у кого-то будет на коленках сидеть. Тебя посадить, как самого мелкого, можно. Например. — Ха-ха, — не поверил Егор, что кто-то дерзнёт так поступить. — Очень забавно. И что будем делать до ночи? — Можно фильм глянуть какой. У меня как раз пара новинок есть. Хотя… Думаю, тебе, может, и не новинки будут интересны, да? Видел «Кошмар на улице Вязов»? Ужастик? Егор отрицательно замотал головой. — У нас крутили в основном только боевики да порнуху, — и довольно заулыбался, видя, как от изумления вытягивается лицо Даниила. — В видеосалонах крутили порно? — Нет, конечно. Я про подпольные говорю. Когда наши начали держать пару точек, я часто кассиром сидел. — И это сколько тебе было? — осторожно поинтересовался Даниил, мысленно подсчитывая. Ведь официально видеосалоны разрешили лишь четыре года назад, но даже в их небольшом городке уже были десятки таких нелегальных точек. Чего уж говорить про Москву? — Лет одиннадцать, может, двенадцать. Уже и не вспомню. Я так три года просидел, пока бойцом не стал. — Безобразие! — Даниил встал, чтобы проветрить комнату и поставить салат в холодильник. — Как можно такое показывать детям? Они совсем там с ума посходили? — не унимался он, включая ненавистного Егору комсомольца-праведника. Игнатьев лишь закатил глаза и, докурив под эти причитания, ушёл первым в гостиную, где сам стал разбираться с видеомагнитофоном. Несколько часов пролетели как пара минут — настолько сильно Егор увлекся сюжетом, не отрываясь от экрана, даже не делая перерывов на туалет или чай. Точнее, запрещая Даниилу ставить на паузу. Благо тот уже видел как первую, так и вторую часть фильма, отчего смог пережить необходимость отлучения от сюжета для удовлетворения потребностей организма. Игнатьев же не замечал ничего вокруг себя, пока не пошли очередные титры, ознаменовавшие окончание второй части франшизы. Как оказалось, на улице уже потемнело, а в руках хозяина квартиры чай сменился на бутылку холодного пива. Но стоило это увидеть Егору, как он тут же потребовал такой роскоши и для себя. — Нельзя тебе. Рано. — Сигареты давать можно, а пиво нельзя? Давай делись! Это был сильный аргумент, так что вскоре и Егор сидел с приятно холодившей бутылкой в руках, а сделав пару глотков, поинтересовался: — Что за марка? Вкус незнакомый. — А ты и пиво уже всё перепробовал? Впрочем, о чём это я, да? «Столичное». Прикупил к празднику несколько десятков. — Самый дорогой сорт пива? Сильно. А ночью что будет? Только не говори — чай. — Они рассмеялись, но раскрывать секрет, а это оказался именно он, Даниил отказался, держа интригу. Так что всё внимание вновь вернулось к экрану телевизора, и они надолго замолчали. К концу третьей части допили по второй бутылке, а на диване появилась широкая тарелка с мясной нарезкой. Сделав перекур, решено было пополнить запасы и включить четвертую часть, но до фильма очередь так и не дошла: начался спор о музыке. Егор был уверен, что слышал знакомые нотки и голоса в музыкальных вставках, указывая на одну из групп зарубежья. Даниил же всё отвергал. Закончилось тем, что Хорошев просто нашел у себя винил с упомянутой группой, но прослушав всё, так и не нашёл ничего похожего. Егор с трудом принял поражение. Тем не менее музыкальная тема была затронута, и к фильму они больше не возвращались, перерыв, как дети горы игрушек, все запасы партийца, устроившись на полу с тарелкой обновленной нарезки и ставя в проигрыватель то одно, то другое. — О, Скорпы? Не видел их у тебя. Давай сюда. — Увидев новинку в коллекции друга, Егор тут же потянулся поставить пластинку. — Ребята говорили, они на фесте были самые лучшие. — Ты про московский, что летом был? — Ага, а я тогда всё пропустил, — не без грусти поделился Егор и запил горечь воспоминаний бархатным вкусом холодного напитка. — А мог бы с ними прыгать под Скорпов и Бон Джови… — Может, ещё попрыгаешь. Сделали раз, смогут и во второй. Такой оптимизм вызвал у Егора лишь снисходительную улыбку, что вдруг превратилась в ехидную: — А папа Ленин разрешит? У организаторов, говорят, в первый раз вышло только потому, что номенклатура явно не знала, чего ожидать. — Я не был бы так категоричен, многие партийные работники старались… — Да ладно! — снова перебил Егор, отставляя бутылку в сторону и хватая последний кусочек «дефицитной» колбасы. — Только не начинай эту старую песенку, а? — А почему бы и нет? — Даниил повернулся всем корпусом к собеседнику. Алкоголь взыграл в крови и от вечно спокойного, уравновешенного, мило улыбающегося инструктора горкома осталось мало. — Мы стараемся! Организовываем для вас сотни мероприятий, начиная от спортивных, заканчивая концертами различных артистов! Приглашаем каждый раз какого-нибудь современного деятеля культуры: писателя, актёра, певца! — Ага, типа «Весёлые ребята»? — едко вставил Егор, удивленный напором собеседника и понимая, что задел партийца за живое — этого он не хотел. Но чего уж отрицать? Ему, как осознанному, хоть и юному, жителю этой страны, так же было что сказать и не менее эмоционально. — Ну уж извините! Ни на Скорпов, ни на Пинк Флойд денег нет у простых работяг — отцов пионеров! А они, если ты забыл, основной костяк всей страны! Комсомольский взнос не сто рублей с человека! Да и легко критиковать, когда сам ничем и никогда не занимался! — Да было бы чем заниматься! — Егор фыркнул. — Пустые разговоры и такие же пустые обещания! Это отцу моему ты можешь лапшу на уши вешать про светлое будущее, что уже не за горами, а я в реальном мире живу и вижу всё прекрасно. Даже будь у вас все деньги мира, никаких Скорпов мы бы не увидели! А знаешь почему? Да потому что у вас всё зацензурено! — Егор стал загибать пальцы в пересчете. — Своего мнения не имей! Из толпы не выделяйся! Ленина люби, как мать родную, и на поклон каждый день ходи! Как ещё в лобик целовать не заставляли эту восковую куклу? А все партийные съезды? Как один! Даже фамилии запоминать не надо. Если одна рожа показалась двадцать лет назад, то она же сегодня и будет сорок минут монотонно рассказывать про успехи коммунизма! Про очередной рекорд в строительстве! А все как жили в «хрущёвках», так и живут! Уже даже квартиры редко выдают на производствах. Люди сами покупают, потому что можно внуков дождаться, сидя всю жизнь в коммуналке, чем обещанную жилплощадь! Вот только наше любимое государство нам с трибун что обещает? А по факту: что имеем? Да и не говорю я, что зарплаты плохие. Хотя! Мой отец по шесть дней фигачит — инженер! — а что-то «Волги» под окном у него я не вижу! А про очередной рекорд в аграрном секторе да в продовольственном? Где все эти тонны птицы и пшеницы?! Полки в магазинах продолжают пустеть! Даже гребаную сгущенку уже дефицитом сделали. А дальше что? Молоко и кефир? Хлеб? Про продукты Даниил отвечать не стал, понимая, что в возмущениях Егора достаточно здравого смысла, несмотря на то, что они уже оба были прилично захмелевшие. Их мужские басы разве что музыка перекрывала, не давая повода соседям вызывать милицию. — Раз покупают жильё — значит, и не так уж плохо и живут! Ребята из комсомола тысячами на заводах работают, миллионами в стройотрядах участвуют, помогают стране изо всех сил! И не ради клочка своей собственности! — Смело заговорил! — Егор откровенно рассмеялся. — Да стройки ваши уже у всех в печёнках! Сгоняете студентов туда, как баранов, даже не спрашиваете. А про колхозы вообще молчу! Может, занят человек чем? Может, планы были какие на выходные? С чего бы ему два дня батрачить на стройке или гнуть спину в поле, пока рабочие подозрительный чаёк гоняют полдня? — Да никто никого не сгоняет! — вспылил Даниил. — И рабочие всегда честно свою работу выполняют! Да их за подобное поведение выгонят с позором! Ты хоть раз на стройке был?! Я вот был! Часто с проверками езжу! И ребята все довольны! Не такие, как ты! Все живые! Веселые! Глаза горят! Они мир новый строят, Егор! Пытаются таким, как ты, отбившимся от рук и поносившим власть, доказать, как много можно сделать своими руками! С рюкзаком и гитарой ехали и будут ехать в тайгу, на целину, в другие необжитые места, чтобы прокладывать дороги и линии электропередач, возводить жилье, строить новые предприятия, убирать урожай! — Ты ещё про романтику БАМа начни! — Игнатьев едва не закатил глаза от слов друга. — А то, что прежде всего туда зарабатывать едут, знаешь? Да и половина строек за счет практики идёт! Только тем и интересны! — И в этом не вижу абсолютно ничего плохого! Как по мне — идея гениальная! Человек и стране помогает, и зарабатывает, и практику закрывает! А в некоторых отдельных случаях это ещё и за трудовой стаж идёт! Только глупец подобному не рад! А сколько людей благодаря комсомолу себя нашли? Своё призвание в жизни? Не говоря о вторых половинках! Сколько ребят из простых сельских школ смогли в университеты в крупных городах поступить? По распределению мир посмотреть, с другой культурой ознакомиться, с другими людьми! — Ага, — вновь не унимался Егор, которого трудно было переспорить, — три года на краю земли, где даже элементарного врача может не оказаться в ближайших сотнях километров! — Но потом-то оказываются! — Даниил уступать не собирался, готовый твёрдо стоять на своём. — И врачи приезжают! И строители. И учителя. Ты историю вообще учил? Сколько городов новых возвели? И живут там люди, семьи заводят, внуков уже в сад ведут. А ведь так же начинали — ни воды, ни врачей. И ничего! Со всем справился советский человек. Потому что комсомол — это не просто красная книжечка, Егор. Комсомол для большинства людей — смысл жизни. Он является настоящей жизненной школой для молодежи, воспитывает в ней целеустремленность, сознательность, дисциплину! Он воспитал меня, твоего отца, твоего деда! Комсомол создаёт в молодежной среде атмосферу коллективизма, товарищества, взаимопомощи… — Поэтому к вам вступают из-под палки? — не желая выслушивать очередное нравоучение, зарычал Игнатьев. — Ещё скажи, что не заметил, что только десятиклассники бегут к вам по своей воле и инициативе? Чтобы твою красную книжечку получить, а то без неё в университет поступить нельзя. Остальным же, если классные руководители за шкирку не притащили, это и не нужно уже. — Если без билета не поступить, как же тебя взяли на первый курс? — А так и взяли! Оказывается, твой билет прекрасно заменяется несколькими купюрами. Но в стране коррупции нет! Ни лжи, ни подтасовки фактов, никакого приспособленчества в рядах партии! Да сам ВЛКСМ начал с того, что вычеркнул из анналов своей истории имена создателей. Просто выкинул неугодных, переписав всё, как было угодно тогдашней верхушке. И после этого я должен слушать ваши проповеди о добре, честности и бескорыстии? — Ты прыгаешь с темы на тему! — Даниил не хотел признавать, что Егор всё больше прав. Их мир, прекрасная страна, в которой им позволено было судьбой родиться, погряз если уж и не во всех, то в большинстве грехов, и с каждым годом жизнь в самом деле становилась сложнее. Одно лишь обилие малолетних группировок, что, как свора собак, бродили по улицам, кричало о проблемах в обществе. От этого не могло не быть горько. От этого не могли не сжиматься в болезненном припадке сердце и душа. Но даже видя всё, Даниил не собирался критиковать власть во всеуслышание. Или на ушко коллегам. Сдадут и глазом не моргнут, чтобы место быстрее освободил и не мешался при подъеме по карьерной лестнице. А ведь у многих партийцев это и только это стало смыслом жизни, а не какая-то идея. Идейных он мог по пальцам одной руки пересчитать. Такие становились раритетом. И он, к сожалению, уже не входил в это число. — Да потому что куда ни плюнь — везде жопа! И если ты этого не замечаешь, то плохо. Ты вот сам-то хоть помнишь, почему в пионеры пошел? Или комсомольцы? Наверняка отец давил да учителя всё дёргали? — Нет, — вдруг спокойнее ответил Даниил, — я хотел быть в авангарде молодежи, хотел пытаться улучшить жизнь… — Встав с пола, он вынул из проигрывателя пластинку, что наконец закончила своё вещание, погрузив комнату в неожиданную пустоту тишины. Буря в его сознании улеглась так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь чувство усталости и опустошения. Они оба были правы и не правы одновременно. В этом и заключалось великое злополучие их народа. — Мы воспитывались с сознанием того, что Ленин был чем-то святым… — начав аккуратно и с любовью складывать разбросанные ими же пластинки, продолжил Даниил после недолгой паузы, стараясь не смотреть на Егора. — Ленин был символом чистоты, искренности и мудрости. Без вопросов. Позже, где-то в твоём возрасте, мне казалось, что все проблемы в нашей жизни были вызваны искажениями изначальных ленинских принципов. Я был уверен, что, если мы вернемся к истинным идеям, всё снова встанет на свои места… Многие так думали: юные и неопытные мечтатели и романтики, покоряющие целину. Считавшие, что если бы Ленин был жив, он бы исправил всё то плохое, что произошло и будет происходить. Даниил растерянно умолк и озадаченно посмотрел на очередную пластинку в руках, словно там могли быть ответы на вопросы. Он никогда вслух не произносил ничего более откровенного. Сказанная правда оказалась куда более горькой, чем на задворках подсознания. Хорошев был не готов, и этот разговор выбил его из знакомой колеи. Егор на каком-то подсознательном уровне понял это и больше ничего не говорил, допивая пиво и продолжая сидеть на полу, бесцельно рассматривая собственные ноги. Неловкость, наступившая после взрыва эмоций, оглушала. К счастью, она не продлилась долго. Словно очнувшись, Даниил резво закинул последнюю пластинку в шкаф и закрыв дверцу, посмотрел на часы. — Уже время. Поможешь стол принести? — Да, конечно, — тут же ответил Игнатьев и поспешил подняться. Тяжелый разговор негласно было принято выбросить из головы. И в глубине души Егор этому обрадовался. Он понял, что перешёл черту и наговорил много лишнего в неподходящий для этого день. Сегодня же праздник: чудесный, немного волшебный, а главное — добрый. Разве нет? Сейчас начнут собираться строители будущего, песни польются рекой, и к утру он будет слишком пьяным, чтобы вслушиваться в праведную речь. Даниил освободил стол, и они не спеша понесли его в гостиную. — Зря я, да? — вдруг подал он голос, и Егор не сразу сообразил о чём речь. — Ты сам-то еле ходишь, при помощи костылей, а я тебя стол прошу тащить. — А, это? Не волнуйся. — Он широко улыбнулся, пытаясь скрыть пыхтение, — Я в порядке. Просто из-за переезда, возможно, климата боль в ногах усилилась, да и снега тут больше, чем в Москве. Вот я везде с ними и хожу. Хотя доктор мне советовал ещё к зиме начать ходить без них. Правда, вряд ли он имел в виду сугробы по шею. Они поставили стол возле дивана, и Даниил ловко, а главное, очень быстро разобрался с механизмом. Затем была расстелена скатерть и расставлены столовые приборы. Хорошев принялся нарезать колбасы, сыр, выкладывал солёное и малосольное на отдельные тарелки, а как очередь дошла до дефицита, тут Егор снова нарисовался рядом. Но нагло выкрасть смог лишь небольшой соленый огурец и, проигнорировав вялый, скорее, для галочки, запрет, сел на стул, что теперь сиротливо стоял у стены один, без вечного спутника — стола. — Слушай, а чем инструктор занимается, кроме того, что по стройкам с наглой рожей лазит? — Во-первых, Егорка, — нравоучительно начал Хорошев, доставая запас маринованных грибов и начиная их вываливать в глубокую тарелку, — не «лазит», а ездит с инспекцией. Это разные вещи. Во-вторых, дел у инструктора много. Да и у каждого сектора, начиная от промышленности и до сельхоза, есть такие должности. Поэтому могу лишь обобщить: инструктор — это очень важная и ответственная должность. — Ага, — усмехнувшись, Егор потянулся за добавкой. На сей раз стащил несколько кусков колбасы и, довольный как кот, стал их смаковать. Он в жизни её столько не ел за один раз, а она всё не кончалась. Казалось, у партийца весь холодильник забит такой вкуснятиной. — Простыми словами, обязанностей так много, что ты даже их сформулировать не можешь? Попахивает нагибаловом честно́го народа. — Прежде всего от инструктора требуется особая компетентность, — упорствовал Даниил. Уж где-где, а в этом вопросе он уступать не собирался. А стоило загребущей руке вновь потянуться к тарелкам с деликатесами, всунул ей очередной огурец и отодвинул. — В любое время дня и ночи он должен ответить, какая в каждом районе норма потребления «того или иного», или сколько вывозится, сколько ввозится, сколько израсходовано за день, неделю, месяц. Важную информацию записываешь в блокноты, что расходятся со скоростью света, а основной массив держишь в памяти, ибо спросить могут в любой момент. Не говоря уже о том, что во время организации праздников, мероприятий и съездов большая часть ложится на плечи инструкторов. А заведующие и иже с ними лишь контролируют да отчитываются выше об успешно проделанной работе. — Звучит серьёзно, — задумчиво проговорил Егор, дожевывая. — А я думал, у тебя основное занятие — детишек в комсомол затаскивать. А чего ко мне тогда прицепился? Не могу понять твоего интереса в этом. Пожалел бедного калеку-оборвыша? — Егор, прекрати, — Даниил закончил возиться с закусками и, вымыв руки, подошёл к подоконнику, где теперь стояли пепельница с сигаретами. Егор, естественно, не отказался присоединиться. Они закурили, и Хорошев внимательно посмотрел в пепельные глаза — обманчиво веселые и безмятежные. Егор, а Даниил это словно чувствовал, не просто так озвучил последнюю фразу, и теперь стоило осторожно подбирать слова. — Я не считаю тебя ни одним, ни другим. Ты хороший парень, смелый и, как выяснилось, с хорошо развитым чувством справедливости. Читаешь, хочешь учиться. Что плохого в том, что я хочу тебе помочь? С учебой, с книгами, которых нет в библиотеке? Летом, как сможешь нормально ходить и бегать, хочу тебя с нами в поход взять. Отдых на свежем воздухе ещё никому не мешал… — Тем не менее, — упорствовал он, — шкурного интереса не вижу, а на святого ты не тянешь, уж извини. Хорошев вздохнул. Нужно было срочно что-то придумать. Не мог же он рассказать о своих чувствах? Это глупо. Упомянуть Вадима и просьбу присмотреть? Подросток тут же сбежит. Что же ещё? — Твоё прошлое, надеюсь, поможет мне, — осенило вдруг партийца. — В городе становится небезопасно простым гражданам. Молоденьких девочек, ещё школу не закончивших, уже «пасут», как они выражаются. На дискотеках каждый вечер драки. Про спиртное и сигареты в зубах четырнадцатилетних, а порой и младше, вообще молчу! Участились кражи подростками. Постоянные драки на улицах, стоит только стемнеть. Уже взрослые начинают опасаться ходить по одиночке, понимаешь? Я надеялся, что ты сможешь мне помочь понять, объяснить, возможно, раскрыть глаза на мир, который я не вижу. Ты ведь сам сказал, что я «оторван». И ты прав. Никто в городе с ОКОДовцем не захочет разговаривать начистоту, даже те, кого выкинули из уличных банд. Но делать-то что-то надо, понимаешь? Егор понимал. И хоть такая причина его не сильно удовлетворила и он пытался найти подвох в словах партийца, ощущая недосказанность, тем не менее решил поверить. Звучало весьма правдоподобно. Он и сам бы держался от болтливого комсомола подальше, не будь приезжим. Может, тогда дело в нём самом? Может, он сам изменился? Голове ведь сильно досталось во время драки. Дверной звонок отвлек от любых мыслей, и Егор вызвался открыть дверь. Пришли первые гости — парни, с которыми работал Даниил, и их спутницы. В квартире стало оживлённее. Включили телевизор, где уже вовсю шёл предновогодний концерт, перенесли первые закуски в гостиную и сели за стол, разливая крепкий алкоголь. Естественно, без удивления отметил Егор, не последних марок. Он такие даже на прилавках крупных магазинов не всегда видел, зато с удовольствием сейчас пробовал. Как и ожидалось — полились рабочие разговоры, так что Игнатьеву ничего не оставалось, как, будто он и впрямь ребенок за одним столом со взрослыми, сидеть молча, хрумая закуски, и смотреть телевизор. Даниил это подметил и решил вовлечь его в разговоры, но тот умело пропустил большую часть вопроса. — А? Что? — Неужели так интересно? — Хорошев кивнул в сторону телевизора, удивляясь. — Совсем не интересно. Просто задумался: вы видели, с какими серьезными лицами все в зале сидят? Это так странно. Одни, что на сцене, как от ударов тока дрыгаются, а другие — роботы. Хлопают по команде и иногда улыбаются. Брр. Был бы я музыкантом, считал бы ниже своего достоинства перед такой публикой выступать. На кладбище больше отклика… — Окружающие согласно кивнули, но тут же вернулись к предыдущей теме разговора. Вновь послышался дверной звонок — подоспели ещё гости. Они набивались в квартиру, словно за дверью остановилась маршрутка. Все нарядные и шумные. Девушки весело щебетали и хохотали, целовали по очереди Даниила, вручая ему подарки. Парни, нет — молодые мужчины пожимали руки в приветствии тем, кто был уже за столом, поздравляли друг друга с наступающим и под командованием женского пола расставляли принесенные блюда. Очень быстро стол заполнился заливным, холодцом, картошкой и салатами всех видов и размеров, которые можно было представить. Прошло ещё долгих минут десять, а возможно, и пятнадцать, пока все уселись и подняли первые бокалы для общего тоста. Слово взял Даниил. Поприветствовав своих гостей ещё раз, молодой человек, к всеобщему удивлению, начал говорить не о предстоящем празднике, а о Егоре. — Сегодня особый, знаменательный день для одного из моих гостей. Егор сегодня получил свой комсомольский билет! Поэтому предлагаю первый тост за него! За светлый и прекрасный путь, который избрал этот парень, несмотря ни на что, ни на какие трудности в его жизни! За Егора! Игнатьеву было не по себе, и он отчетливо видел некую растерянность на лицах присутствующих. Большинство из них, свыкнувшись со своим высоким положением, не до конца понимали, что здесь делал такой, как Егор. Он для них был как уличный щенок, которого Даниил приволок домой и теперь представляет своим друзьям. Мол, «посмотрите, какой хороший! А потом я обучу его командам!» Забава, которую стоило бы перетерпеть, пока не угаснет интерес. Однако настораживал тот факт, что Хорошев выбил — а ни у кого не было в этом сомнения — бывшему «уголовнику» комсомольский билет. Что дальше? Партбилет? Выдвижение на должность? А ведь с Даниила Алексеевича станется… Егор нутром чувствовал эту фальшь широких улыбок и видел лёд в глазах окружающих. Да, он не мог знать, о чём думает большинство, что как раз и переживало за свои собственные «места под солнцем», но отчетливо понимал: самое теплое в этой комнате — рука Хорошева, крепко сжимающая его плечо, пока произносился тост. Благо градус напитка быстро нагнал температуру отношений до «комнатной» и к моменту, как в телевизоре показалась голова Горбачева, с присутствием здесь студента смирились. Он редко принимал участие в разговорах, о себе, когда кто-то пытался спросить о личной жизни, отвечал мало, нехотя. Каждый раз в этот момент приходил на помощь Даниил, отвлекаясь от своих бесед с остальными. Словно и сел так близко только ради этого — выручать новоявленного друга. Откровенно говоря, это была не та компания, в которой хотелось отдыхать, но по-настоящему вкусная еда, от которой Игнатьев не отрывался, и не менее качественный алкоголь, лившийся рекой, скрашивали тухлость бытия. Конечно, не все за столом были одинаковыми. Несколько человек искренне пытались расшевелить Егора весь вечер, затрагивая лишь темы музыки и кино, и он им старался отвечать так же по-доброму, насколько мог, но по-прежнему держа дистанцию. Веры в то, что он здесь надолго, не было и у него самого. Но вот последние минуты ознаменовали полночь. Генеральный секретарь наконец договорил свою длинную, муторную речь, от которой тошнило. Впрочем, это было лучше, чем та идиотская задумка с обменом новогодними обращениями между США и СССР, что на стареньких советских «рубинах» смотрелась слишком притянуто, неуместно и даже лицемерно. Бывшие комсомольцы разлили третью бутылку коньяка между собой, не забыв долить девушкам вина. Воодушевленные крики «С новым годом!» разнеслись над столом, и ради такого встал даже Егор. Правда, не столько из уважения к новому году, пришедшему на смену старому, изжившему себя и принесшему одни неудачи, сколько ради того, чтобы ровно после курантов отправиться курить на балкон. И пока он пробыл там недолгие пять минут, смакуя вкус дорогих сигарет, внутри квартиры уже кое-что изменилось. — А, вот ты где! — Даниил ловко, несмотря на количество выпитого, обошёл несколько танцующих девушек и, накинув куртку на Егора, начал подталкивать того к входной двери. — Едем на «ёлку»! Обувайся быстрее. Машины уже готовы. Никаких возражений не принималось, да и выслушивать их было уже некому. Хорошев сбежал по лестнице почти сразу, чтобы освободить лифт на первом этаже от собственных гостей. Конечно же, для спускающегося Егора. Едва не вытолкав всех из небольшой кабины, он отправил чудо инженерной техники на свой этаж и как раз вовремя — Игнатьев уже покинул квартиру, решив не брать с собой костыли. На улице было людно, шумно и светло. Обладатели световых сигнальных ракетниц, как позже выяснилось — группа геологов, отмечавшая новый год у одного из товарищей, радовали весь двор яркими красными залпами. То тут, то там вспыхивали бенгальские огни и очередные крики-поздравления. Трудно было поверить, что на часах уже за полночь. Даниил курил в кругу незнакомых Егору мужчин, пока его гости, неуверенно стоявшие на собственных ногах, рассаживались по машинам и по очереди уезжали в одном направлении — к городской ёлке. Игнатьев подошёл ближе к другу и с его лёгкой руки познакомился с соседями. Он и здесь не проронил ни слова, лишь молча курил и слушал геологов, обдумывая разительные отличия между холёным партийным работником и суровыми мужиками, месяцами жившими в лесах да полях. Абсолютно два разных мира сейчас встретились в одном маленьком дворике, утопавшем в огромных сугробах, и смогли найти общий язык, свободно болтая, словно старые друзья. Это поразило Егора, и в машине, благо они вновь остались вдвоём, он поделился своими наблюдениями. Даниил на это недовольно хмыкнул, аккуратно выезжая со двора на дорогу, освещенную лишь луной: — Значит, считаешь меня избалованным юнцом, не нюхавшим пороха? — А где бы ты его нюхнул? — мгновенно ощетинился в ответ Егор, но больше ничего так и не услышал. Тогда решил задать другой вопрос, вновь не сдержав язвительность: — А чего вы все в машины полезли? Разве комсомольцам можно пьяным за руль? — Егорка, ты чего добиваешься? — притворно мягко проговорил Хорошев и, сбросив скорость, тут же остановился у горки грязного снега, под которым должен был быть бордюр. А повернувшись всем корпусом к Егору, негромко продолжил, видя в темноте очертания лица собеседника, подсвеченного от приборной панели тусклым зеленым светом: — Ты дерзишь с самого утра. Это начинает раздражать. Со мной так плохо? Игнатьев замялся, ощутив себя неуютно. И, пожалуй, впервые за всё время их общения почувствовалась разница в возрасте. Возможно, дело было в тоне голоса Даниила. Возможно, в самих словах. Но Игнатьев внутренне поежился, возвращаясь обратно в начальную школу и объясняя родителю, почему в дневнике появилась первая двойка. — Нет, мне не плохо здесь… — Но этого было недостаточно. Даниил продолжил прожигать его взглядом. Егор это кожей ощущал, а потому усиленно смотрел к себе под ноги. Стало стыдно. — Я не хотел тебя задеть. — А остальных? Ты хоть и неразговорчив весь вечер, но при этом умудряешься грубить даже в тех редких случаях, когда открываешь рот. Нет, я, конечно, понимаю, мы для тебя все, по-видимому, комсомольцы — люди второго сорта, но… — Да ты видел, как они на меня смотрят?! — вдруг вспылил Игнатьев, снова осмелев и выровнявшись в спине, вскинул сердитый взгляд на собеседника. — Кто ещё для кого тут «второй сорт»? Теперь молчать пришло время Хорошева. Он сжал губы в тонкую полоску, рассматривая воинственное лицо Егора и едва не поддавшись мимолётной слабости нежно коснуться острых скул своей рукой — настолько близко было лицо Егора и настолько много в крови было алкоголя, дарящего необдуманную и губительную храбрость. Поэтому во избежание трагедии он потянулся за сигаретами и закурил. Егор же включил магнитолу и вновь слился с сидением, уперев взгляд в снежную даль под мягкий голос солиста «Альянса». Конечно, Даниил всё видел. Понимал даже лучше и больше, чем сам Егор, что ещё ни разу не заглядывал в кулуары партии или комсомола, не слышал всей той грязи, на которую порой были способны приличные с виду люди в дорогих костюмах и платьях. Пожалуй, знай Игнатьев столько же, драки сегодня было бы не избежать. Научившись сам игнорировать мнение окружающих, Хорошев совсем позабыл о чувствах самого Егора. Это было досадным упущением. — Прости, — вдруг выдал он, вызвав у Игнатьева удивление. — Ты прав. Не буду отрицать. Но есть среди них хорошие ребята. И ты им понравился, когда вы музыку обсуждали. Было видно… — Если сам всё знал, нахрена я тогда тут нужен? — последовал закономерный вопрос, но Даниил предпочел уйти от ответа. — Ну хочешь, давай возьмём еды и к тебе поедем? — А твои гости без тебя в твоей квартире будут? — Да. Уверяю тебя, через пару часов им уже будет не до меня. Егор вспомнил, столько алкоголя было на столе, и, судя по тому, как пустые бутылки тут же заменялись на полные, недостатка в этом не было. Однако с трудом верилось, что бывшие комсомольцы способны напиться до чертиков, чтобы не соображать, где и кто. — Поехали уже. Куда ты там хотел? Хорошеву дважды повторять не нужно было, и уже вскоре они, так и не найдя нормального места для парковки, бросили машину у края дороги и поспешили к ёлке, что была окружена, казалось, половиной города. Несмотря на поздний час, люди вовсю веселились у зимней красавицы, распивали шампанское и водили хороводы, совсем как дети на утренниках. Егор, конечно же, в толпу не лез. И пока Даниил обходил знакомых, пожимая руки и поздравляя с праздником всех, кого встречал, Игнатьев курил в стороне, натягивая куртку до самого носа и оценивая обстановку. Небольшая возвышенность, которую он занял, была только кстати. Почти в каждой стороне можно было вычислить местные группировки, что весьма явно выделялись на фоне остальных комсомольцев-партийцев всех возрастов. Заметил Егор и немалое количество милиции, и даже молодых ребят из ОКОДа. К ним-то Даниил и поспешил в последнюю очередь, пробираясь сквозь толпу. С таким количеством блюстителей порядка о безопасности можно было не переживать, однако Егору всё равно было неуютно. Случись что, он даже себя защитить не сможет, не то чтобы ещё и комсомола прикрыть. А в том, что Даниилу нужна будет помочь в драке, почему-то сомнений не возникало. Хотя повода так думать Хорошев совсем не давал. — Ну что ты? Замерз? — успев выпить в компании то одних, то других, Даниил раскраснелся от прилива крови и даже пальто застёгивать не стал. — Пошли к нашим, сейчас тебе нальют, и ты сразу согреешься! — К «нашим» — это к кому? Не к ментам хоть? — Да какая уже разница? — Он аккуратно подтолкнул друга в спину, помогая пробраться через танцующих. И пытаясь перекричать весь окружающий мир, добавил: — Праздник же! Расслабься уже! Ты теперь с нами, Егорка! И я тебя к «ним» больше не отпущу! О ком именно он говорил, Егор понял сразу, но спорить не стал — ни к чему бы это сейчас не привело. К тому же нужно было следить за тем, куда идёшь, смотря то под ноги, то вперёд. Остановились они позади нескольких человек из ОКОДа. И пока первая линия внимательно наблюдала за весельем на площади, вторая позволила себе отойти в темень, где и поделилась с подоспевшими своими запасами горячительного. Задорная музыка, всеобщее веселье, несколько литров алкоголя в крови — Егор и не заметил сам, как уже пританцовывал с остальными: то ли пытался согреть ноги, то ли и впрямь, расслабившись, начал получать удовольствие от новогодней ночи. Несколько часов пролетели как один миг. Сигареты у Даниила закончились, спиртное у ребят всё выпили, да и людей на площади поубавилось, так что пора было ехать домой. И тут Егора ждало новое открытие: оставшиеся гости в квартире также не теряли время зря и отмечали не останавливаясь. Уезжая, он видел прилизанных комсомолов, чинно сидящих за столом с солидными закусками и в кругу красивых девушек, что иногда выходили потанцевать, а вернувшись, застал вполне себе опьяневшее собрание представителей человеческой расы. Музыка играла, все пили, танцевали, неприлично обжимались, бурно спорили, ударяя кулаками по столу, повышая голос под звон посуды. Всё было до боли знакомо и не вязалось с теми людьми, которых он видел в «прошлом году». Даниил заметил заминку со стороны Егора, что не стал заходить в гостиную, а остановился у дверного проёма. — Ну что опять? — негромко поинтересовался он, закинув руку на плечи друга и мягко повиснув на нём. — Вот смотрю на всё это и понимаю: вы ничем не отличаетесь от тех ребят, с которыми я встречал прошлый новый год. — Ошибаешься. — Хорошев достал из своих запасов новую пачку и, открыв её, засунул одну сигарету себе в рот, не переставая обнимать Егора и почти столкнувшись с ним лбом. Теперь, после такого количества выпитого за сегодняшнюю ночь, такая близость не пугала страшными последствиями, а была чем-то забавным, азартным. Усмехнувшись, он заглянул в такие же затуманенные серые глаза и, приблизившись к уху друга, четко произнёс: — Мы — могущественнее. Что было дальше, Егор уже не помнил. Калейдоскоп выпивки, еды, танцев, сигарет и безудержного смеха привели в облегчающее забвенье. Так наступил новый год, и его первый день Игнатьев встретил в квартире человека, с которым ещё два месяца назад не стал бы разговаривать. А теперь они были друзья. У него самого теперь был комсомольский билет, и воспоминания о жизни в Москве начинали казаться слишком далёкими.