Красное знамя и джинсы

Официально у КПСС не было флага, но все организации, от небольших заводов до республиканских комитетов, старались иметь своё знамя. Красное, из бархата, с красивой вышивкой, бахромой и, как правило, портретом Ленина. Теперь такие уныло висели на стене в окружении десятков наград и грамот, покрытые тонким слоем пыли, по всей стране. В том числе в кабинете Даниила. Егор бывал тут десятки раз: утром, днём, вечером, но посреди ночи, вдрызг пьяный — впервые. В свете луны точёный образ Ленина вызывал лишь отторжение и неприязнь. Заботливо вышитый очередной неоправданный историей слоган теперь казался Егору насмешкой над миллионами трудяг. Они-то ещё верили в равенство, коммунизм, надежное будущее. Страна катилась в пропасть. А те, кто держал в кабинетах подобные знамёна, продолжали обманывать как себя, так и окружающих, цепляясь за остатки своей власти. В Егоре бурлил гнев. Десять минут назад он разбил камнем окно, что, как оказалось, принадлежало зданию, в котором работал Даниил. А затем ещё одно и ещё. Просто так. Просто потому, что ненавидел окружающий мир. Ненавидел всех этих политиков, врущих с трибуны; всех правильных коммунистов, продолжающих агитировать о том, чему не суждено сбыться; всех пионеров, что продолжали носить чертовы красные галстуки, когда в этом отпала надобность. Ненавидел уличные банды, что чувствовали безнаказанность во всем. Ненавидел всех пацанов, что весело гоготали в каждом дворе, куда ни сунься. Ненавидел милицию, что больше не могла контролировать город. Ненавидел Даниила за то, что втянул его во всё это: комсомол, ОКОД, объятья. Отсутствие последнего, к слову, оказалось пережить тяжелее всего. Через неделю он походил на наркомана, ищущего дозу. Готов был обратно приползти к Хорошеву, лишь бы вновь заснуть рядом с ним, прижимаясь к теплой спине. Вновь проснуться под его недовольное сопение и противный звон будильника. Вновь увидеть за чашкой утреннего кофе заспанное лицо с растрепанными волосами. До одури не хватало самых простых вещей, которые они делали вместе. Но каждый раз, готовый вот-вот сорваться и побежать, Егор вспоминал тот день в Москве, и внутри всё обрывалось в пустоту. И дело было даже не в том, что Хорошев рассказал всем правду. И не в том, что Егор больше не сможет приблизиться к пацанам, не рискуя при этом получить арматурой по голове. А в том, что сам Даниил не верил Егору. Не верил в Егора. Поступил так, как сам посчитал нужным. Игнатьев и не думал возвращаться к прежней жизни. Но пацаны с улицы были для него семьей. Были опорой тогда, когда ему некуда было пойти, не к кому обратиться. Всё его детство могло пройти не на свежем воздухе, а в закрытой квартире на четвертом этаже, в которой ни к чему нельзя было притрагиваться после смерти матери и сестры. Каждый вечер Егор возвращался не в родной дом, а в законсервированный музей умерших людей. Если бы не пацаны с улицы, перед которыми его опозорил Даниил, разве стал бы Егор тем, кем был сейчас? Учеба, спорт, даже любимая музыка и фильмы — всё формировалось там, на улице. Он в полутьме осмотрел знакомый кабинет и, увидев ножницы, схватил их не раздумывая. Шатаясь, подошёл к знамени и начал резать его на куски, с остервенением разрывая то, что не брало лезвие. Минута, две, десять — Егор даже не думал останавливаться. Когда нижняя часть ткани уже была искромсана, он сорвал оставшийся кусок со стены, но, не рассчитав сил, пьяно запутался в изрезанных частях знамени, с грохотом завалился на полки с наградами, сметая металлические кубки и грамоты в рамках. Разбитое на мелкие осколки стекло, словно желая отомстить обидчику, жалило его кожу, разрезая до крови руки и шею, пока Игнатьев пытался подняться. Алкоголь затуманил разум настолько, что на попытки справиться с гравитацией ушли долгие минуты. Когда же наконец он смог сесть, то прежде всего закончил с остатками флага, который так и не выпустил из рук. Боль остудила клокочущую в нём ярость. Но на смену ей явилась холодная отрешенность. Разрывая остатки фглага и разрезая все грамоты, до которых смог дотянуться на полу, Егор словно выполнял порученную ему тайную миссию. В какой-то момент на лице появилась даже усмешка, стоило представить, с каким выражением лица Даниил будет рассматривать свой кабинет. Пару раз глупо хихикнув, Игнатьев скинул изрезанную курточку, что защитила большую часть тела от порезов, и с раздражением зашвырнул её куда подальше. В комнате было слишком жарко, чтобы продолжать сидеть в верхней одежде, а работы — непочатый край. Следующими в очереди на уничтожение были пока ещё целые грамоты и благодарственные письма, прибитые к стене. Рамки Егор беспощадно разбивал об угол стола, бумагу рвал голыми руками, а если она оказывалась слишком плотной, то комкал со всей силы, пока чья-то некогда гордость не превращалась в плотный шарик. Парочку таких он с удовольствием зашвырнул в другой угол комнаты, что терялась в кромешной тьме, будто там ничего и не было. Каждое действие сопровождалось тихим бурчанием. Егор описывал в красках, как ненавидит владельца кабинета, как будет избивать его самого, как превратит его запорожец в груду металлолома — как только закончит с кабинетом. В какой-то момент ему начало казаться, что эта ночь не кончится никогда, что силы не иссякнут, и он выполнит задуманное на все сто процентов. Однако уже через полчаса, разгромив всё, до чего смог дотянуться, и опустошив содержимое желудка в верхний ящик письменного стола, Игнатьев едва не уснул там же на полу — разомлевший и уставший. Опомнившись, он с трудом выполз обратно на улицу через разбитое окно. Холодный октябрьский воздух быстро привёл его в чувство, но ровно настолько, чтобы хватило сил добраться домой. Туда, где спал не менее пьяный отец. Утро наступило внезапно — резкой телефонной трелью. Правда, на часах уже была половина одиннадцатого, но для Егора, с трудом соображавшего, где он, это значения не имело. Трубку взял отец, что вновь не пошел на работу. Он был в запое уже вторую неделю, но сын его не винил. Завод почти распродали, а милиция и пальцем не пошевелила. Всех, кто громко возмущался, больше не видели, а остальные предпочли помалкивать и жить. — Егор! — Некогда гордый московский инженер с силой впечатался в дверной проём и, громко выругавшись, вошёл в спальню сына со второго раза. — Там Даня звонил. Пропуск мой у тебя... У него! Иди, забери. Сейчас. Он на улице ждёт. Судя по заплетавшемуся языку и мыслям, отец встал раньше и уже догнался до кондиции, но насторожило Егора совсем не это. Он с трудом поднялся и сел на кровати, пытаясь понять, о каком пропуске может идти речь. — Чё за пропуск хоть? — На завод! — Отец уже удалялся на кухню, чтобы продолжить завтрак. — Оставил, видимо, в твоей куртке. Зеленой такой. Игнатьев завертелся, ища глазами вещи, в которых пришёл. Грязные джинсы валялись на полу возле кровати. Футболка и свитер в разных углах. Там же были и ботинки, сброшенные с ног как попало. Зеленой куртки нигде не было. Той самой, которую он снял прошлой ночью в кабинете Хорошева. — Блядство, — изрёк Игнатьев и встал, преодолевая головокружение. За свой поступок ответить он не боялся, даже был готов, хоть о последствиях и не задумывался, конечно. Он ожидал появления людей в форме, но никак не звонка от Даниила. Хорошев наверняка что-то задумал, Егор это чувствовал. Слишком хорошо он знал этого улыбчивого змея. Выйдя на улицу, он резко остановился и зажмурился от слепящей белизны свежевыпавшего снега. Оранжевого запорожца нигде видно не было, и Егор рассудил, что ещё успеет привести мысли в порядок и покурить. Однако через мгновение, стоило пламени спички погаснуть, выполнив свой долг перед сигаретой, как по заснеженному двору прокатился звон гудка. Подняв глаза на шум, Егор встретился взглядом с Даниилом, сидящим в темно-вишневом Alfa Romeo. По спине пробежала дрожь, но винить мороз не стоило. Егор знал причину резко накатившей тошноты и озноба. Спрятав спички в карман, он неспеша обошёл незнакомую машину и внимательно её оглядел: новая, агрессивная и ужасно дорогая. Такую себе номенклатура позволить не могла. Ни в идейном плане, ни в финансовом. Видимо, что-то сильно изменилось за те три недели, что они не виделись. Хорошев опустил стекло и, не глядя на друга, приказал сесть в машину. Однако Игнатьев даже не шелохнулся — остановился напротив дверцы водителя и продолжил курить. — Говори, что хотел, и проваливай. Даниил раздраженно мазнул взглядом по собеседнику и уставился вперёд, перед собой, крепко сжимая кожаную оплетку руля. — Вот как заговорил? — почти выплёвывая слова, подал он голос. — Ты, идиот, оставил свою куртку в моём кабинете. А там — пропуск отца. Я, конечно, сомневаюсь, что это Валерий Александрович там был. Но знаешь что? С удовольствием посмотрю, как из-за тебя ему место на нарах отводят. — В смысле? — Егор растерялся, мгновенно теряя всю дерзость. Такого поворота он не ожидал. И отца подставлять совсем не собирался. — Кто тебе поверит? — А не нужно никому верить. Вещдок — штука упрямая. А Вадим, я думаю, мне в услуге не откажет. Игнатьев тут же выбросил сигарету и, сжимая кулаки, подошёл ближе к окну. — Только попробуй... Хорошев резко повернулся к Егору. Утро у него было насыщенное и без выходки Игнатьева, поэтому нежничать с другом в планы не входило. — Закрой рот! — рявкнул он. — Приведёшь себя в порядок и вечером жду у себя. Не явишься — считай, отца посадил. Движения нервные, от того и рваные, сорвали автомобиль с места, не давая Егору возможности ответить. Хорошев умчался за считанные секунды, оставляя после себя холод и смятение. А ещё — иллюзию выбора при его отсутствии. Всё, как он любит. Вечер не наступал долго. Егор с трудом находил, чем себя занять, каждую минуту думая о предстоящей встрече. Хорошева он никогда таким не видел: злым и нервным. Тут же возникла сотня вопросов о вчерашней ночи. Куда-то пропало желание потешаться, и даже чувство отмщения не приходило. Словно только Егор был паршивой овцой в стаде, а кругом белые и пушистые овечки. Когда же стрелки часов наконец показали шесть, Игнатьев начал собираться. Сидеть дома и ждать больше он не мог. Отчасти, чтобы поскорее решить всё с Даниилом и поставить точку в этих неясных отношениях. А отчасти, чтобы меньше слушать отцовский пьяный бред на кухне. Бороться с алкоголизмом Игнатьева-старшего не получалось. Егор и разговаривать пытался, и угрожать. Выливал и разбивал купленное, но, кроме неуклюжей драки, в ответ ничего не получал. Валерий отчаянно отказывался восстанавливать свою жизнь, всё чаще вспоминая мёртвых и всё меньше замечая вокруг живых. В половине седьмого Егор стоял у дверей квартиры Хорошева и долго не решался нажать на кнопку звонка. С улицы он видел, как горел свет на кухне, почему-то представляя, как Даниил снова готовит им ужин. Но на деле, конечно же, всё оказалось совсем иначе. На столе он увидел вместо привычного черного чая наполовину опустошенную бутылку коньяка и две, наполненные до краёв, рюмки. Суп или любимую Егором жареную картошку ему не предложили. Зато щедро кивнули на нарезку из трех видов колбасы и сыра. Несмотря на накрытый стол, Даниил был один. Или уже один? Егор ощутил несвоевременный укол ревности, но быстро заглушил мешающее чувство. — Угощайся. — Хозяин квартиры не выглядел пьяным, несмотря на полупустую бутылку рядом. По крайней мере, не таким, каким Игнатьев видел отца. — Не хочу. Я с тобой не пить пришел. Отдай пропуск и закончим весь этот фарс. — Фарс! — Даниил рассмеялся, но взгляд остался холодным и жестким. Он цепко следил за каждым вздохом Егора, не без удовольствия отмечая свежие царапины на задней стороне шеи и на скулах. — Я бы сказал перфоманс, друг мой! То, что ты учудил в моём кабинете, иначе и не назовёшь! Ну, давай же выпьем! — Он схватил рюмку и приподнял её над столом, торжественно объявив: — За твою удавшуюся месть! Я — опозорил тебя перед твоими пацанами, а ты — лишил меня работы! Ну же, Егорка! Давай! Выпей со мной! Ты добился своего! Последнее слово Хорошев зло выплюнул и, не дожидаясь гостя, что так и остался стоять у дверей, опрокинул содержимое рюмки в рот. Затем широко улыбнулся и тут же наполнил её ещё раз. Егор достал сигареты и, закурив, наконец присел за стол. — Тебя уволили из-за вчерашнего? — наконец спросил он, когда молчание затянулось. Даниил не ответил, лишь усмехнулся и, раздраженно смяв остатки сигареты, взял кусочек колбасы, отправил в рот. — Бред какой-то. Из-за чего? Ты же не сторож, чтобы там ночью находиться. — Какой же ты идиот, Егорка. — Он снова рассмеялся, но как-то натянуто, фальшиво, откинулся на спинку стула и устало вздохнул. — Неужели не придумал ничего лучше, как в кабинет влезть? Ну пришёл бы сюда, морду мне набил. Знаешь же, что я бы не стал заявление писать. Зачем же так поступать? Зачем знамя на куски рвать? — А что знамя? Только не говори, что это из-за того куска тряпки на стене? — Егор не поверил, но Даниил смеяться не спешил. Хмыкнул на слова друга и взял рюмку в руки, вновь её приподнимая для следующего тоста. — Тряпки, да? А давай выпьем за идиота, который даже не знает, насколько ценной была та вещь, которую он наверняка с огромным удовольствием разрывал на мелкие кусочки! — Не буду я за это пить. — Тогда давай так! За удачную месть! — За это ты уже выпил. — Но ты-то нет! — Даниил кивнул на вторую рюмку и, когда Егор сдался и взял её в руки, довольно улыбнулся. Затем, меняясь в голосе, ласково продолжил: — За тебя, Егорка. За твой удачный вклад в разрушение моей мечты. Игнатьев спорить, оправдываться или доказывать обратное не стал. Молча опрокинул содержимое стопки, обжигая горло, и потянулся за колбасой, как и Даниил. — Всё равно не понимаю. Почему тебя уволили? При чем тут знамя? — При том, — жестко отрезал хозяин квартиры и снова достал сигарету, закуривая. Затем внимательно и серьёзно посмотрел на часы на руке и лишь после растегнул ремешок, снимая их с запястья. — Не стать мне политиком больше. Не вернуться на своё место. Собственный кабинет не уберёг, знамя на растерзание отдал, так кто ж мне страну теперь доверит? Всё, Егорка. Нет больше инструктора горкома Даниила Хорошева. Ты уничтожил всё за одну ночь. Десятки лет обучения, нервов, недосыпов — коту под хвост. Молодец, что ещё сказать! Егор молчал. Сказать было и правда нечего. Он, конечно, был вчера зол и думал о мести, но никак не предполагал, что такая мелочь — в его понимании — повлечёт столь серьезные проблемы. — Зато... теперь сможешь полностью переключиться на бизнес, — попытался он найти светлую сторону во всё этом, но и тут Даниил его удивил. — Нет у меня больше бизнеса. Машину видел? — Игнатьев кивнул. — Вот цена моих вложений в дело. — Как так? Зачем же ты?.. — А меня особо не спрашивали, — мрачно отозвался Хорошев и, вновь смяв очередную сигарету, разлил коньяк по стопкам. — Давай ещё по одной и пойдем. — Куда? Хорошев пожал плечами. — Показать тебе кое-что хочу перед тем, как уйдешь. Они выпили, неспеша закусили, и Даниил повёл друга в спальню. — И что здесь? — Егор пробежал по комнате взглядом, пока хозяин квартиры, не торопясь, что-то искал в ящиках шкафа. Здесь всё было по-прежнему. По ощущениям, казалось, прошли годы, но на деле же — чуть больше месяца. Кровать, книжный шкаф, шкаф с одеждой, прикроватная тумба, ночник, выключатель — он мог бы описать каждый предмет по памяти и найти с закрытыми глазами. А сколько счастливых моментов было здесь! Сколько нежных пробуждений и сладких засыпаний! В какой-то момент Егор осознал, что не хочет уходить. Проще было расстаться со всем этим где-то за пределами квартиры. На холодной, оледенелой площадке двора, желая поскорее вернуться в тепло, чем в уютной спальне некогда любимого человека. Но ведь он ещё не разлюбил. Потому и злился: на себя, на мир, на Даниила. Говорил себе, что ненавидит, а сам думал о нём каждый день. От нахлынувших чувств и сожалений начала кружиться и шуметь голова. Едва не спотыкаясь об ковер, Егор прошёл вглубь спальни и тяжело опустился на кровать — единственное место, где можно было присесть. Пронеслись мысли о палёном коньяке. Вот только ему с трудом верилось, что Даниил себе позволил бы такое пить. У него, в прямом смысле этого слова, нюх был на подделки — отличал за доли секунды по запаху. Тем не менее тело наливалось тяжестью, бросало в жар. Может, простудился? — Слушай, я пойду. Чёт мне не хорошо. — Он попытался встать, но рука Даниил крепко сжала его плечо, не позволяя сдвинуться с места. Сил сопротивляться не было, равно как и сфокусировать взгляд на чём-то одном. Комната перед глазами поплыла. — Не стоит, Егорка, — Хорошев сел рядом и нежно обнял друга двумя руками, уткнувшись носом ему в шею, — сегодня ты останешься здесь. — Ч-что? Н-нет... — Язык немного заплетался. — Что за х-херня со мн-ной? — Тише. Чем быстрее расслабишься, тем легче станет воспринимать этот мир. — Губы Даниила заскользили по шее Егора, но тот недовольно мотнул головой, пытаясь выпутаться из объятий. Всё тщетно. Тело стало ватным, и даже поднять руку оказалось непосильной задачей. Однако, разозлившись на себя и сжав силу воли в кулак, он оттолкнул-таки Хорошева. Правда, недалеко и несильно. — Что т-ты сделал? Даниил недовольно прицокнул языком и без особых усилий уложил друга на кровать, подбирая его ноги с пола. Затем стянул его свитер вместе с футболкой и нежно провёл ладонью по груди и животу. — Ты же не думал, что я правда позволю разрушить мою жизнь без последствий для тебя? Не волнуйся, — руки скользнули вниз и, расстегнув ремень, начали стаскивать джинсы и трусы, — я буду аккуратен. До Егора начал доходить смысл происходящего. Он заворочался, замычал, пытаясь что-то сказать, но возмущение быстро переросло в самый обычный страх. Таким беспомощным он не был никогда, и то, что с ним готов был сделать Даниил — пугало. — Не надо... — Но его, конечно же, не слушали. Хорошев уже нависал сверху и нежно целовал каждый миллиметр кожи, спускаясь от шеи к животу. Когда-то это приносило Егору удовольствие, сейчас же холодило душу. Он продолжал сопротивляться, пытался ругаться, но выходило всё до смешного слабо. Так он лишь больше раздражал Даниила. — Прекрати уже! — Встряхнув друга, как тряпичную куклу, хозяин квартиры поднялся и начал раздеваться. — Я был добрым, Егор. Шёл на поводу у тебя во всём. Любое твоё желание исполнял как своё. И чем ты мне отплатил? Отбросив последнюю часть одежды на пол, Даниил резко дернул уползающего Егора обратно на середину кровати и вжал собственным телом, больно раздвинув чужие ноги. В таком положении отползти уже было невозможно, и Егор затаил дыхание, ощущая полувставший член Даниила в опасной близости от себя. — Т-ты ведь тоже... Сделал... — Отвернувшись от очередной попытки его поцеловать, Игнатьев устало откинул голову на подушку, пытаясь дышать глубже, не поддаваясь панике. Выходило плохо. Сфокусировать взгляд не получалось. Тело не слушалось. Страх душил. — Сделал что? — Даниил злобно схватил друга за челюсть и повернул его голову к себе, чтобы встретиться с осоловелым взглядом. — Отгородил тебя от московских бандитов? Вывел в люди? Сделал своим среди ментов? Это ты хочешь сказать? Дал тебе шанс на нормальную жизнь? За это ты мне отплатил, Егорка? Ответить тот не смог, а Хорошев и не ждал. Впившись грубым поцелуем в любимые губы, он больше не отвлекался на разговоры, подготавливая себя и Егора к моменту, к которому они так и не дошли, будучи в отношениях. Началась возня, мычание прерывалось тяжелым дыханием и сопением обоих, пока Егор, собравший остатки сил, отчаянно не закричал, срываясь на скрипучий хрип: — Даня, н-не надо! Обреченный окрик вмиг остудил сознание Даниила, так и не сделавшегося насильником. Полностью поглощенный водоворотом событий, с головой окунувшись в безысходность и мрак, окутавший собственную жизнь, он совсем забыл о простом и важном — человечности. И теперь, замерев, наблюдал, как из глаз дорогого человека катились слезы. Егор больше не мог сопротивляться. Лекарственный препарат, пусть и в ничтожно малых дозах, полностью подчинил себе молодое тело. Хорошев ужаснулся самому себе, собственному поступку. Весь запал иссяк, и собственная жизнь показалась никчёмной в один миг. Он осторожно приподнялся на руках, осматривая словно заново Егора, а затем осторожно лёг рядом, накрывая подрагивающее тело друга одеялом. А был ли он теперь вправе считать его другом? Друзья так не поступают. Возлюбленные не хотят отомстить. — Если бы только знал, — горестно прошептал Даниил, прижимая Егора к себе и касаясь губами его виска, — как я тебя люблю. Это похоже на какую-то одержимость. Пока ты был рядом, я готов был бросить вызов всему миру. Отречься от всего, чего добивался. Стать никем, лишь бы только сохранить тебя. Когда же я потерял всё — я потерял и тебя. Трагедия, заслуживающая лечь на страницы книг. Егор не ответил. Он был опустошен, раздавлен, унижен. Он плакал, был напуган, тяжело дышал. Но злости не было, только вселенская усталость и желание наконец уснуть, провалиться в спасительное небытие. Пусть и под шепот Даниила, продолжающего обнимать и поглаживать по взмокшим от пота волосам. Пробуждение было не из приятных. Тело ломило, как от похмелья, но по крайней мере оно вновь слушалось. В голове прояснилось: исчезли раздражающие головокружение и шум. В спальне Егор был один, и это обрадовало. Однако с хозяином квартиры разобраться следовало. Одевшись, он вышел в гостиную и, не увидев там Даниила, пошёл на кухню, где горел свет. Хорошев сидел за столом в обществе уже второй пустой бутылки коньяка и смотрел на тлеющую сигарету у себя в руках. Заметив движение, он тяжело поднял пустой взгляд и, встретившись с темно-серыми глазами Егора, попытался улыбнуться. — О, Егор... Бить пришел? Сча, под-дожд.. сча... — Абсолютно пьяный, он попытался подняться, но чуть не опрокинул стол, за который схватился, и грузно осел на стул, замирая. — Оп-па-па. Не смог... Голова упала на грудь, и на несколько долгих минут Хорошев замолчал. Егор даже подумал, что тот отключился, так и держась обеими руками за столешницу, но тут Даниил тихо сказал, почти не заикаясь: — Я потерял тебя навсегда. И как же жить дальше? Комментировать тут было нечего. Бить — некого. Даниил выглядел настолько жалко, что Егор ничего не ощущал: ни гнева, ни презрения. Только саднящую пустоту, сжирающую любящее сердце. Развернувшись, он покинул квартиру бывшего друга, уходя в предрассветный мрак, наполненный изморосью.

***

С каждой новой запойной неделей отца у Егора всё сильнее вырабатывалось чувство отвращения и презрения к алкоголю. От того он не мог утопить свои печали на дне гранёного стакана, вынужденный вместо этого усиленно заняться спортом. Только физические нагрузки на пределе возможностей хоть немного отвлекали от тупой боли в душе. И ведь не обратишься же с таким к врачам, не пожалуешься терапевту на друга, что не перестаёт сниться. Не сделаешь ЭКГ сердца с формулировкой «выпрыгивает из груди, когда вижу его машину». И хоть видел её Егор теперь редко, но каждый раз сердце вначале замирало, по телу прокатывала дрожь, и лишь потом оно начинало вытанцовывать чечётку. Он хотел увидеться с Даниилом. И хотел никогда больше его не видеть. Хотел вновь прижаться и ощутить его запах. И никогда больше не соприкасаться. Хотел сломать ему челюсть, руку или ноги. И в то же самое время — пожалеть. Да-да, как бы парадоксально ни звучало, сколько бы раз Егор ни прогонял тот злосчастный вечер в памяти, сколько бы раз ни задавался вопросом «как мог Даня так поступить?», а всё равно сердце больно сжималось от воспоминаний, каким был Хорошев в то утро на кухне. Не просто пьян, а раздавлен. И если из недолгого вечернего разговора было мало что понятно, то позже всё стало на свои места. Бизнес у Хорошева отобрали, «заплатив» машиной. Ещё легко отделался — не убили, да и автомобиль был далеко не простой. Однако легче от этого не становилось. Игнатьев помнил, сколько ночей Даниил провел без сна, чтобы всё заработало, как часы. Сколько потратил сил, времени. И для чего? Чтобы пришли бандиты и сказали убираться? Те самые, что обещали защиту? И Судьбе этого словно было мало: она подкинула Даниилу выпившего Егора, что натворил дел. Затем увольнение и окончание карьеры в политике. Выше какого-нибудь заведующего ему теперь не подняться. Поговаривали, что Хорошева-младшего удачно подсидели, но подробностей Игнатьев так и не узнал. Он просто попался кому-то в нужное время. В тот день Даниил стал никем. Он так стремился полжизни выйти из тени отца, стать не «сыном Хорошева», а Даниилом Хорошевым, стать кем-то значимым, весомым, чтобы с ним тоже считались до того, как спросят разрешения об этом у главы семейства. А теперь? Егор не понимал, как его чертова выходка могла привести к таким последствиям? Как какой-то кусок красной тряпки, до которой никому нет дела, мог стоить кому-то рабочего места? Нет, карьеры! В каком здоровом государстве это возможно? Впрочем, ответ найти он и не пытался. Всё кругом болело уже годами и становилось тоже хуже. Хуже и хуже. Близился Новый год. В магазинах полки опустели окончательно. Поговаривали, что дефицит создают искусственно, мол, продовольственные склады доверху забиты, но на таких людей смотрели, как на умалишённых. Да разве может собственное правительство так с народом поступать? Разгорались споры то тут, то там, нередко доходившие до драк. Одни не верили выбранным президентам, и плевать, что их уже два. Считали, что страны уже не существует, ссылаясь на документы, что президенты подписывали без устали. Другие были очевидцами происходящего и клялись всем, что говорят правду. А третьи отказывались воспринимать сказанное, защищая честь, как им казалось, своей страны до последнего. Но ситуацию это никак не меняло. Очереди всё росли, превращаясь в огромные щупальца, выраставшие из дверей магазинов по всему городу, по всей стране. Люди метались, как обезумевшие, в поисках хоть чего-то к праздничному столу. На зарплаты давно не полагались. Если повезёт — выдавали купоны. А нет — на тебе два поддона кирпича, вот и весь твой заработок за месяц. Хочешь выжить? Меняйся с тем, у кого стоит недостроенный дом и есть два мешка «лишней» крупы. Слово «урвать» стало нарицательным. Оно объединило столько всего из разных сфер жизни в один смысл, что дедушка Чехов прослезился бы от такой лаконичности. В какой-то момент подбитая и ободранная банка горошка становилась ценнее колбасы и свежего мяса. Ведь горошек ещё был шанс найти. Егор удивлялся людям вокруг и тому, как они способны переносить свалившиеся на них несчастья. В километровых очередях, образованных в пять утра на тридцатиградусном морозе, он слышал не только недовольство, но и рецепты к новогоднему столу! Женщины, и не мечтавшие о большем, не теряли надежды порадовать семьи хоть чем-то. Они придумывали новое из того, что умудрялись "урвать" в очередном магазине. Придумывали, делились, переписывали друг у друга, дополняя своим — тем самым, что нашли, заменяя отсутствующие ингредиенты. Сам Егор в таких очередях не стоял: неспешно проходил мимо каждое утро на пути в университет и слушал. Ведь Нового года у них в семье не будет. Света к Игнатьеву-старшему приходить перестала, видя, как все её попытки вытянуть его из лап алкогольной зависимости разбиваются вдребезги. Да и сам Егор был далеко не в том состоянии, чтобы вообще что-либо праздновать. Он жил словно по инерции: вставал по будильнику в университет, сидел на лекциях, улыбался шуткам друзей, шёл на тренировку, приходил домой, ложился спать. По выходным подрабатывал: грузчиком, уборщиком снега и всем, кем придется, лишь бы было на что купить заветный кусок хлеба. И плевать ему было на страну. Что там рушилось, что не клеилось? Его жизнь катилась псу под хвост, и проблемы в масштабе не волновали. Ему одинаково голодно и тошно было как при Советском Союзе, так и при его мнимом отсутствии. Почти все деньги, что он заработал под руководством Даниила, были вложены в поездку, а работать и дальше на людей, что отобрали у Хорошева бизнес — считал низостью. В холодильнике теперь было пусто. Так что предстоящий праздник Игнатьев таковым не считал. Он не стал доставать искусственную ёлку, игрушки, не стал украшать дом. Отцу теперь было важно только, как и где раздобыть новую бутылку, а у Егора появилась апатия ко всему. Мысли о прошлом не давали ему покоя, терзая сердце день за днём. Ему не хватало Дани. Его Дани. Но собственная гордость не позволила бы приползти к Хорошеву. И чем больше проходило времени с их последней встречи, тем мрачнее становилось на душе. К концу декабря, казалось, уже ничего нельзя изменить. Они не виделись почти два с половиной месяца. Игнатьев перестал появляться там, где они могли пересечься, а Даниил больше не ждал у дверей университета или во дворе. Отношения, какими бы они ни были, были окончены — так убеждал себя Егор. И больше ничего в этом мире не возобновит общение между ними. Однако всего одна фраза разбила все его установки за считанные доли секунды, заставив сердце больно замереть. — Слышали, Хорошев повесился!? — Егор резко обернулся на голос незнакомой девушки, что подскочила к ректору университета, прижимая выпадавшие листки документов. Видимо, новость ошарашила её настолько, что она незамедлительно побежала поделиться ею с остальными. — Как повесился? — не выдержал Игнатьев, влезая в разговор взрослых и забывая, куда шёл. — Да вот так! — с вызовом ответила та, не понимая, что было неясно в её словах. — Как все! Взял и повесился. Завтра уже хоронить будут! На миг показалось, что земля ушла из-под ног, как бы банально это ни звучало. Егор бросился на улицу, забыв об одежде, забыв о вещах, оставленных в аудитории университета. Он бежал со всех ног, не обращая внимания на пронизывающий холод, на крупинки снега, жалившие лицо, на обжигающие потоки холодного воздуха в лёгких, на прохожих, удивленно оборачивающихся на парнишку в одном свитере. Бежал так, как не бегал никогда: оскальзываясь, падая, толкая ни в чем не повинных людей, едва не наскакивая на проезжающие машины. Всё завертелось в единой какофонии звуков и картинок, и только оказавшись у знакомой двери, он остановился, не решаясь нажать на звонок. Целую минуту, дыша хрипло, с тихим свистом, как раненый зверь, он стоял на месте, не шевелясь, и собирал остатки воли. Он должен был увидеть всё собственными глазами. Не простил бы себе, если бы не пришел. Не простил бы себя. На звонок отозвались почти сразу. Дверь открыла молодая девушка в чёрном платке и с красными от слёз глазами. Егор никогда не видел младшую сестру Даниила, но тут же понял, что это она. Что-то было в ней едва уловимо-знакомое. За мгновение голос пропал, и всё, что смог выдавить из себя Егор, было: — Где он?.. — В зале, — так же коротко, почти отстранённо ответила она и, тихо всхлипнув, пошла на кухню, не дожидаясь, войдёт гость или нет. Егор опомнился в момент, когда дверь почти захлопнулась, и, остановив её рукой, осторожно прошёл внутрь квартиры, скидывая обувь. По телу пробежала дрожь страха. Сознание завопило, что он ещё не готов, но ноги уже повели его по знакомому маршруту в зал. Но вопреки самым страшным ожиданиям, гроба посреди комнаты не оказалось. Даниил, вполне себе живой, сидел на диване и перекладывал какие-то бумаги. Увидев вошедшего, он замер. Как замер и Егор. С минуту они удивленно смотрели друг на друга, пока Игнатьев не прошептал: — Так ты живой? — Тебе хотелось бы иного? — холодно ответил тот, но тут взгляд скользнул по мокрым волосам и такому же свитеру, по грязным джинсам и красному лицу. Отложив документы, он встал и подошёл к гостю, заглядывая в его глаза со смесью нерешительности и неуверенности. — Что произошло? — Дань, я ушла! — внезапно совсем не к месту выкрикнула из коридора сестра и, быстро обувшись, захлопнула за собой входную дверь, оставив их одних. — Они, — мгновенно на всё тело навалилась ужасная усталость, совсем как в последний вечер вместе, но теперь дело было отнюдь не в подсыпанном лекарстве, — сказали, что ты повесился... — Кто сказал? — Егор ответить толково не смог, промычав что-то малоразборчивое в ответ, и опустил голову. Даниил попытался получить немного больше информации: — Так и сказали, что я? Игнатьев отрицательно замотал головой и вновь заглянул в глаза бывшего друга. Живого. Вполне себе здорового. Только уставшего очень. С большими темными кругами под глазами и растрепанными волосами. — Соврали. — Да нет, — Хорошев тяжело вздохнул и бросил мимолетный взгляд на документы, что были разбросаны по всему залу, — ты просто не понял. Отец мой умер. А я пока тут. Пока жив. — Не говори так! — едва не вскрикнул Егор, показывая незнакомый до сих пор Даниилу растерянный взгляд. — Не говори «пока». Не надо. Воцарилось молчание. Оба вновь смотрели друг на друга и не решались говорить дальше. Да и не знали что. Вдруг Даниил засуетился. — Ты весь промок. Пойду найду что-нибудь. Но Егор его поймал за руку чуть выше локтя и крепко сжал. Крепче, чем следовало. И в этом жесте было абсолютно всё: что он чувствовал, о чём думал, чего опасался и от чего тревожился. Даниил же боялся пошевелиться. Словно это могло разрушить момент их близости — такой странной, но необходимой. А потом Егор отпустил себя, свои сомнения, свою гордость, что, видимо, только сейчас добежала за ним из университета и попыталась напомнить об унижении. Отпустил любые колебания и крепко прижал к себе бывшего возлюбленного, грозя переломать ребра такими страстными объятьями. Хорошев лишь растерянно смотрел на происходящее, не сразу решившись обнять Егора в ответ. Ему всё ещё казалось, что он бредит. Может, уснул за чтением документов? Разве мог Егор прийти сюда после всего, что Даниил посмел ему сделать? Но вот он тут, трётся мокрым лицом об его рубашку и тяжело дышит, не то всхлипывая, не то пытаясь не кашлять. Жмётся из всех сил, едва ощутимо подрагивая всем телом. Его родной и любимый Егор. — Почему ты мокрый? Где твои вещи? — Когда наконец удалось отлепить от себя Игнатьева, выглядел он ещё хуже, чем в первые минуты. Ответ заставил Даниила тихо выругаться. — В универе остались. — И ты сюда прибежал без них? Вот так вот? Ты вообще в своём уме? На улице минут двадцать семь! Но Егор лишь беспечно ухмыльнулся, как обычно бывало, чем всегда раздражал Даниила, и повёл плечами, за которые его теперь не держали, а придерживали, чтобы не упал. — Я думал, ты... А-а, плевать. Дань, — он поднял печальные глаза на друга, заглядывая ему в самую душу, кажется, так умел только он, — можно я останусь с тобой? Можно? Я не хочу без тебя дальше... Это так тяжело. — Егор, — Хорошев сжал плечи друга сильнее, — я уже один раз подвёл тебя. Твоё доверие. Нет. Дважды. Я не заслуживаю быть ни твоим другом, ни кем-то ещё... — Ты сейчас ахуел? — за мгновение взгляд Игнатьева стал сердитым, как и его тон голоса. — Я теперь тебя уговаривать должен? Даниил опешил, а затем с облегчением улыбнулся и крепко обнял Игнатьева. — Теперь узнаю своего Егорку. Извини, я растерялся. Никогда не думал, что ты вернёшься, да ещё и простишь меня. Конечно, ты можешь вернуться. — Он отодвинулся от друга и ещё раз взглянул на его внешний вид, — А теперь бегом под тёплый душ. А я пойду смотреть, что у меня осталось от простуды. Долго уговаривать не пришлось. Егор послушно скинул все мокрые и грязные вещи на кафель ванной, забывшись на добрые пятнадцать минут под теплыми струями воды. За это время Даниил разогрел суп, что приготовила сестра, нашёл остатки парацетамола в аптечке и сделал чай с лимоном. Когда же Игнатьев вышел в халате Даниила, то тут же был вынужден надеть вязаные носки хозяина квартиры. Только так его впустили на кухню и усадили за стол. Пить таблетки Егор отказался, а вот от свежего супа — нет. Умял за обе щеки тарелку в считанные минуты и полбуханки хлеба сверху. Хорошев только вздыхал, наблюдая за всем этим. — Щёки впали как. Совсем, наверное, на нормальную еду забил? — На себя глянь. Выглядишь не лучше. Обменявшись любезностями, оба закурили. Даниил достал полупустую бутылку коньяка и предложил добавить другу в чай. Для скорейшего выздоровления, так сказать. Егор узнал бутылку. Конечно, вряд ли эта была та же самая, но вот любимая марка точно осталась прежней. И отказался, мотнув головой. — Я не пью больше. Даниил почти поставил бутылку на стол и тут же отдернул руку обратно, словно обжегся. Виновато посмотрел на друга и, подумав, спрятал всё. — Прости, я идиот. После того случая... — Нет, дело не в этом, — Егор уставился в полупустую тарелку, — не в том вечере. Точнее, не только в нём. Просто отец сильно запил. И я, — он мотнул головой, прикрыв на миг глаза, — даже не знаю, как объяснить. Я больше не могу смотреть на весь этот алкоголь. Тошнит. Одни проблемы от него. Хорошев сел обратно за стол, и комната вновь ненадолго погрузилась в тишину. Так много хотелось сказать друг другу, но вместо этого не находилось ни единого слова. Правильного слова. — Дань, а твой отец? Почему он... Даниил пожал плечами и, погасив окурок, обнял чашку ладонями. — Кто его знает? — тихо ответил он, не поднимая головы и наблюдая за чаинками. — Мать говорит — не выдержал. Он так любил Советский Союз, что последние события его убивали. В записке написал, что не желает видеть, как рушат страну. — Так он что же? — Егор непонимающе уставился на друга широко раскрытыми глазами и кивнул куда-то в неопределенность. — Из-за этого всего? Вот так просто? Свою жизнь из-за?.. Ему пришлось замолчать, потому что дальше стали вырываться не самые приятные эпитеты. — Да, Егорка. Именно «из-за». Впрочем, не заморачивайся. Человек, который изрезал Ленина на мелкие кусочки, не поймёт моего отца. — Егор внутренне сжался от упоминания своего поступка, но Даниил говорил спокойно и даже мягко улыбнулся, почти ободряюще. — Давай не будем это обсуждать больше? Никогда. Я люблю тебя. И то, что ты пришёл в такой трудный для меня час, я буду воспринимать как подарок Судьбы. И как сказала бы моя покойная бабушка: не гневи Бога, не смотри дарёному коню в зубы и не искушай Судьбу. — Как-то много всего за раз. — Я думаю, ты понял, что я имел в виду. Егор кивнул. Он ощущал то же самое. Но неужели нужно было кому-то умереть, чтобы он бросился к любимому через весь город, несмотря ни на что? Ещё многое предстояло осмыслить. Но одно он знал точно — ничего в этом мире больше не заставит его отвернуться от Даниила. Что бы тот с ним ни сделал, Егор будет рядом. Вдруг раздался звонок телефона. Хорошев поспешил ответить и уже через минуту бросил трубку и включил телевизор в зале. Игнатьев, не понимающий происходящего, обеспокоенно поспешил следом, входя в комнату как раз в тот момент, когда Горбачев попрощался с нацией и на главном флагштоке страны неспеша опускался красный флаг. Даниил так и стоял посреди зала с пультом в руках и ошарашенно смотрел на экран, пока место флага СССР не занял российский триколор. Егор подошел ближе и переведя взгляд с экрана на друга, неуверенно спросил: — Дань, это что — всё? Тот неспеша кивнул и вдруг крепко обнял Егора, тяжело, почти судорожно выдохнув ему в шею. Они стояли так долгие несколько минут под бубнёж телеведущих, пока Хорошев собирался с силами, чтобы взглянуть на знакомый ему, но теперь совершенно другой мир. Конечно, завтра ничего не изменится. Будут стоять всё те же магазины на улицах, да и улицы будут такими же, как и вчера. Ещё не раз и не два соберутся все эти политики в костюмчиках, чтобы разрушить оставшееся. Огромного кита не съесть за один день. Впереди ещё будет полно протестов, забастовок, юридических ошибок, несоответствий и прочего хаоса, в котором простому народу придётся как-то выживать. Советский рубль заменят на бумажки с надписью «купон». Цены взлетят до небес. На прилавках появятся продукты, качество которых никем не будет контролироваться. Тысячи будут гибнуть от палёной водки и еды, которую нельзя есть. Разгул преступности обретёт небывалые масштабы. Вчерашние преступники, воры станут уважаемыми людьми. Займут кресла министров и мэров. Паспорта Великой страны будут менять ещё до 2004 года. Черноморский Флот до 1994 будет под юрисдикцией СССР — страны, которой уже нет. Но всё это будет потом. А сейчас, стоя посреди небольшого зала, Даниил обнимал что было сил Егора и тихо шептал ему, как сильно его любит. Два маленьких человечка, оказавшихся в водовороте исторических событий. Событий, что, как жернова, перемелют ещё не одну человеческую душу и выплюнут искалеченное нечто, что ещё десятки лет придётся восстанавливать и собирать по частям. Вот так заканчивался 1991 год. Наступали лихие 90-е.