Мир, увиденный сквозь стекло.

Первые дни были похожи на лёгкое опьянение свободой. Комната на втором этаже была маленькой, с косым потолком, но она была его. Клаус купил ему простую, но удобную кровать, стол, стул. Они вместе выбирали постельное бельё — тёмно-синее, в звёздах. Это был первый в жизни Эдди самостоятельный выбор интерьера. Казалось, счастье должно было быть полным. И внешне так и было. Он помогал Клаусу в мастерской, подметал пол, мыл кисти, слушал его рассказы о художниках. Вечерами они с Астером, который теперь был постоянным гостем, смотрели фильмы или просто болтали. Он был свободен. В безопасности. Любим. Но внутри тихо и методично точил червь. Тихий, неумолимый. Червь вытесненной ярости, унижения и страха. За месяц осады он запер все эти эмоции в глухом подвале своей души, чтобы выжить. Теперь подвал был вскрыт, но выпустить монстров наружу он не мог. Не на Астера, который стал его скалой. Не на Клауса, чья доброта была хрупкой и бесценной. Не на мир, который наконец-то принял его. Осталось только одно место, куда можно было направить этот яд. На себя. Это началось незаметно. Сидя за уроками (он продолжил учёбу в своей старой школе — Клаус договорился, это было безопаснее, чем переход в новую), он ловил себя на том, что его ногти впиваются в кожу на бедре, под столом. Сначала просто давил. Потом — царапал. Острая, чистая, контролируемая боль приносила странное, мгновенное облегчение. Она была реальной. Она отвлекала от хаоса в голове. Потом пришла бессонница. Лёжа в темноте своей новой комнаты, он снова и снова прокручивал тот утро. Пощёчину. Свой крик. Свой страх. Чтобы заглушить внутренний визг, он начинал кусать внутреннюю сторону щеки, пока не чувствовал солоноватый привкус крови на языке. Боль во рту была отчётливее, чем боль в памяти. Однажды, стоя под душем, он увидел на своём боку несколько красных, воспалённых полосок — следы своих же ногтей. Он смотрел на них не со страхом, а с каким-то пустым любопытством. Вот он, след. Доказательство. То, что было внутри — теперь снаружи. Он стал делать это почти ритуально. В моменты, когда его накрывала тихая паника — от звонка телефона, от громкого звука на улице, от простого вопроса Клауса «как дела?» — его пальцы сами находили участок кожи на руке или ноге и начинали щипать, царапать, давить. Физическая боль была якорем. Она возвращала его в тело, когда сознание пыталось улететь в прошлое. Он тщательно это скрывал. Носил кофты с длинным рукавом, даже дома. Отшучивался, если Астер спрашивал, почему он такой бледный. Говорил, что просто устаёт от учёбы. Но Астер видел. Он видел задумчивый, отстранённый взгляд Эдди, его нервную привычку теребить манжеты. Видел, как тот иногда замирает, уставившись в одну точку, и его пальцы судорожно сжимаются. Он не понимал до конца, но чувствовал — что-то не так. Эдди же чувствовал себя предателем. У него было всё, о чём он мог мечтать. Дом, семья, друг. Почему же он не мог быть просто счастливым? Почему эта грязь, эта ярость, которую оставил в нём отец, не хотела смываться? Он наказывал себя за эту «неблагодарность». За то, что всё ещё носил в себе частичку того дома. За то, что не мог просто взять и забыть. Свобода оказалась не только просторной, но и пугающе огромной. И в этой пустоте его внутренние демоны чувствовали себя как дома. А он, не зная, как с ними бороться, тихо, в одиночку, воевал с ними единственным доступным ему способом — причиняя боль тому, кого они терзали изнутри. Школа. Большая перемена. Астер, как обычно, был в центре внимания. Группа девушек из параллельного класса, очарованных его дерзкой улыбкой и слухами о школьной группе, окружила его у окна в коридоре. Он раздавал автографы на учебниках (абсурдно, но им нравилось) и строил глазки рыжеволосой скрипачке, в которую давно был влюблен. Его шумный смех и громкие шутки заполняли пространство. Эдди наблюдал за этим со стороны, прислонившись к стене у своего шкафчика. Он не ревновал. Он был благодарен. Астер заслуживал всего этого света и внимания. И это отвлекало всех от него самого, что было сейчас кстати. Он механически открыл шкафчик, чтобы достать учебник по химии. Рукава его тёмно-синей рубашки приподнялись от движения. Всего на пару сантиметров. Но этого было достаточно. Тони проходил мимо, направляясь к кабинету. Его взгляд, всегда беглый и аналитический, скользнул по Эдди, по его неестественно бледному лицу, по напряжённой позе. И задержался на обнажившемся запястьье. Там, на внутренней стороне предплечья, там, где кожа особенно тонкая и белая, были несколько свежих, красных, почти параллельных царапин. Не глубоких. Но явных. И слишком правильных, чтобы быть случайными. Рядом с ними — синеватый след от щипка. Тони замер на полшага. Его лицо не выразило ничего, кроме лёгкой, мимолётной заминки. Но его мозг, отточенный годами наблюдения за деталями, мгновенно сложил пазл: бледность Эдди, его новое пристрастие к одежде с длинными рукавами даже в помещении, его отстранённый вид последние дни... и эти отметины. Эдди, почувствовав на себе взгляд, резко опустил руку и поправил рукав, его лицо покрылось пятнами стыдливого румянца. Он встретился глазами с Тони, и в его взгляде мелькнула паника дикого зверька, пойманного на месте преступления. Тони не стал делать вид, что не заметил. Но и не стал устраивать сцену. Он просто медленно кивнул, как бы в знак приветствия, и его взгляд стал... не осуждающим. Скорее, понимающим. И до боли острым. Он видел. Видел то, от чего даже Астер, поглощённый своим шоу, отворачивался. — Всё в порядке, Эдди? — спросил Тони тихо, так, чтобы его не услышала шумная толпа вокруг Астера. Его голос был ровным, без притворной жалости. Эдди сглотнул, пытаясь выдавить что-то вроде «да, конечно», но слова застряли. Он лишь ещё глубже вжался в стену и потупил взгляд. Тони не стал настаивать. Он сделал паузу, словно обдумывая что-то, а затем так же тихо сказал: —Знаешь, моя мама... после диагноза... у неё тоже бывают... сложные дни. Когда нужно выпустить пар, но не на людей. — Он произнёс это как отвлечённое наблюдение, ни к чему не обязывающую констатацию факта. — Иногда помогает... просто сжать что-то в руке. Очень сильно. Пока не пройдёт. Пластилин там. Или мячик. Он не смотрел на царапины. Он смотрел Эдди в глаза, предлагая не сочувствие, а нейтральный, практический совет от одного человека, знакомого с внутренней борьбой, другому. И в этом не было ни смущения, ни давления. Потом он просто кивнул ещё раз и пошёл дальше, к кабинету, оставив Эдди. Астер в этот момент вырвался из круга поклонниц, хлопнул Эдди по плечу и крикнул: —Эй, пошли, а то опоздаем! Чего встал? Но Эдди его почти не слышал. В его ушах всё ещё звучал спокойный голос Тони. Кто-то увидел. Не отругал. Не испугался. Не стал жалеть. Просто... увидел. И дал совет, как выжить. Это было страшно. И в то же время... это было каким-то образом освобождающе. Он потянул рукав ещё ниже, до самой костяшки пальцев, и поплёлся за Астером. Но внутри всё перевернулось. Его тайна, его позорное саморазрушение, перестало быть абсолютно одиноким. Оно было замечено. И это, как ни парадоксально, сделало его чуть менее чудовищным в его собственных глазах. Астер, как всегда, нёсся вприпрыжку, разворачиваясь на ходу, чтобы что-то прокричать знакомым из дальнего конца коридора. Эдди шёл за ним, всё ещё переваривая странный разговор с Тони, его пальцы нервно теребили края рукавов. — Эй, смотри! — Астер, пятясь и глядя через плечо, не заметил торчащий из-под парты уборщицы мокрый знак «Осторожно, скользко!», который кто-то поставил, но не убрал. Его нога со всего размаху въехала в пластиковую рамку. — Ой, бл—! Не закончив ругательство, Астер поехал вперед, его руки беспомощно завертелись мельницей. Он тяжело шлёпнулся на пол, растянувшись во весь рост, прямо на пороге их кабинета. Эдди, шедший слишком близко, не успел среагировать. Его собственная нога наступила на скользкий след от швабры, оставшийся рядом, и он, с глухим выдохом, рухнул прямо на Астера, ударившись коленом ему в спину. На секунду в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушённым стоном Астера. Потом грянул взрыв хохота из класса, где все уже сидели на местах. И тут же, из глубины комнаты, раздался знакомый, язвительный голос. Тревис, сидевший рядом с Майклом, не упустил шанса. — Ого, смотри-ка! — он свистнул. — Клоун и его верный пёс показывают новый номер «Падение в ноль самооценки». Майкл, развалившись на стуле, подхватил, его ухмылка была полна злобного удовольствия: —Да не, это, похоже, пантомима. «Как два лузера пытаются встать, но у них не получается». Очень жизненно, я плакал. Астер, красный от злости и унижения, попытался резко встать, но Эдди всё ещё неловко пытался с него слезть, цепляясь за его куртку. —Отвали! — рявкнул Астер, отпихивая его, но без настоящей злобы — больше от досады на себя. Эдди, окончательно сгорев от стыда, отполз в сторону и поднялся, отряхиваясь. Его лицо пылало, а в ушах стучала кровь. Насмешки Тревиса и Майкла впивались в него, как иголки. — Особенно трогательно, как они друг за дружку держатся, — продолжал Тревис, его голос был сладок, как яд. — Прямо «братья по несчастью». Или... может, по чему-то ещё? Что скажешь, Майкл? Похоже на любовь с первого падения? Майкл фыркнул: —Брр, даже думать противно. Лучше б они просто разбились. Астер, наконец вскочив на ноги, повернулся к ним. Его глаза метали молнии, но он понимал — любая агрессия сейчас только добавит масла в огонь и подтвердит их «клоунский» статус. Он лишь прошипел сквозь зубы, обращаясь больше к Эдди, чем к ним: —Идём. Он грубо схватил Эдди за локоть и потащил к их партам, под хохот и улюлюканье части класса. Эдди шёл, опустив голову. Падение было болезненным, но слова... слова были хуже. Они вскрыли его самый глубокий страх — страх быть посмешищем, быть тем самым «лузером», «слабаком», «неудачником». И то, что это произошло на глазах у Тони, который только что видел его уязвимость, делало всё в тысячу раз унизительнее. Он сел за парту, сжавшись в комок, и уставился в стол. Физическая боль от падения была ничтожна по сравнению с леденящим стыдом и старой, знакомой ненавистью к самому себе, которую язвительные колкости Тревиса разожгли с новой силой. Его пальцы под столом снова нашли своё привычное место на бедре. И впились в плоть. Учительница что-то монотонно рассказывала, но Эдди не слышал ни слова. В ушах у него всё ещё стоял тот самый смех, а в голове, как заевшая пластинка, крутились слова Тревиса: «...похоже на любовь...» Он сидел, вжавшись в стул, стараясь казаться как можно меньше. Его пальцы под столом уже не царапали, а с бешеной силой впивались в собственную ладонь, оставляя в мякоти глубокие, болезненные полумесяцы. Он пытался болью в руке заглушить другую — ту, что разрывала его изнутри. Астер, сидя рядом, чувствовал, как от Эдди исходит почти физическая волна отчаяния. Он несколько раз пытался перекинуться запиской, но Эд не реагировал, уставившись в одну точку на учебнике. Наконец, Астер не выдержал. Он наклонился к нему, прикрыв рот учебником, и прошипел: — Эдди, не слушай этих мудаков. Они просто ищут, за что зацепиться. Беловолосый медленно повернул к нему голову. Его глаза были не просто грустными — они были пустыми, выжженными. — Это... это не просто так, — прошептал он так тихо, что Астер едва расслышал. — Они... они сказали про... любовь. Астер нахмурился. —Ну и что? Они всегда какую-то хрень несут. Ты же не обращал внимания, когда они тебя слабаком называли. — Это не то же самое, — голос Эдди дрогнул. — Слабым... слабым быть стыдно. Но это... это другое. Это как будто... само то, что ты чувствуешь... делают грязным. Порочным. Смешным. Он замолчал, сглотнув ком в горле. Для него, который годами носил в себе тайную любовь к Тони, как нечто хрупкое, чистое и одновременно постыдное, эти слова Тревиса были не просто насмешкой. Они были осквернением. Они брали самое сокровенное, самое болезненное место в его душе и выворачивали его наизнанку на всеобщее посмешище, приписывая его, к его же дружбе с Астером. Это было двойное надругательство: и над его чувствами к Тони, и над его крепкой связью с Астером. — Они превратили... нашу дружбу... в это, — выдохнул Эдди, и в его голосе послышались сдавленные слёзы. — Как будто то, что мы... что ты для меня... это что-то плохое. Смешное. Неправильное. Астер смотрел на него, и его сердце сжалось от ярости и беспомощности. Он всё понял. Он понимал, что для Эдди, который только начал учиться принимать себя, такие «шутки» были не просто обидными — они были отравленными стрелами, попадающими точно в цель. — Слушай меня, — Астер наклонился ещё ближе, его голос стал низким и железным. — Наша дружба — это самая правильная и самая крутая вещь в этой всратой школе. И всем плевать, что они там бормочут. Они просто жалкие мрази, которые не могут понять, что такое настоящая связь, потому что у них её никогда не было и не будет. Их слова — это мусор. Ты слышишь? МУСОР. И ты не позволишь этому мусору пачкать то, что у нас есть. Но Эдди лишь покачал головой, снова отвернувшись. Слова Астера были тёплым пластырем на пулевую рану. Они не могли вытащить пулю. Пулей была его собственная, вывернутая наизнанку перед всеми тайна, о которой никто не догадывается. И боль от того, что даже его дружбу — единственное светлое и чистое, что у него было, — теперь запачкали этим грязным намёком. Он снова уставился в учебник, но буквы расплывались. Всё, что он чувствовал, — это леденящий, всепоглощающий стыд. Стыд за себя. Тревис и Майкл добились своего. Они нашли самое уязвимое место и ткнули в него грязным пальцем. И боль от этого удара была самой сильной, какой только может быть.