Мир, увиденный сквозь стекло.

Воздух был спёртым, густым от безмолвной ярости. Ричард сидел в кресле перед потухшим телевизором с бутылкой дешёвого пива в руке. Он был крупным, рыхлым мужчиной с потухшими глазами и вечной трёхдневной щетиной. Его взгляд, тяжёлый и мутный, был устремлён на Майкла, который стоял посреди комнаты, не решаясь сесть. Джон сидел за столом на кухне, втиснувшись в угол, будто пытаясь раствориться в стене. Он сжимал в руках стакан с водой, не отрывая взгляда от трещины в линолеуме. — Так, — хрипло начал отец, отхлебнув пива. — Гений. Звезда школы. А оказалось — тупое быдло, которое попадается на камеры. — Он говорил медленно, с отвращением, растягивая слова. — Штраф. Учёт. Теперь ко мне на работе тыкают пальцем: «А это чей сын голову мальчику проломил?». Спасибо, сынок. Осчастливил. Майкл стоял, сжав кулаки. Синяк на скуле уже пожелтел, но внутри всё горело огнём унижения. Он не боялся, что отец его побьёт. Бил он редко и без азарта. Страшнее было это леденящее презрение, эта констатация его никчёмности. — Это не я один, — пробормотал Майкл. — Тревис план придумывал... —А Тревиса папаша в кадеты сплавил! — отец ударил бутылкой по подлокотнику, пиво расплескалось. — Умный мужик. А у меня что? Два дебила. Один — тряпка, — он кивнул в сторону Джона, даже не глядя на него. — Другой — выскочка, которого обвел вокруг пальца какой-то... Психопат Он пристально посмотрел на Майкла. —Всю жизнь я тебе твердил: сила — в хитрости. Не лезь в кадр. Бей исподтишка. А ты что? Цирк устроил. На показ. Чтобы вся школа видела, какой ты крутой. И где твоя крутость теперь, а? В школьной картотеке с грифом «неблагополучный». Майкл молчал. Каждое слово отца било точно в цель, в самое больное место его гордыни. Он не чувствовал раскаяния за Эдди. Он чувствовал лишь яростную досаду на собственную оплошность. — Ладно, — отец махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Дело сделано. Теперь будешь сидеть тише воды. И наказание у тебя одно — смотреть каждый день на это, — он снова кивнул в сторону Джона. — На свою жалкую копию. Чтобы помнил, к чему приводит слабость. А твоя слабость, Майкл, не в том, что ты дерёшься. А в том, что ты тупой. Понял? — Понял, — сквозь зубы выдавил Майкл. Отец, удовлетворившись, вернулся к своему пиву. Сеанс унижения был окончен. Майкл повернулся и прошёл в их общую комнату — узкую, заставленную двумя кроватями. Джон робко поплёлся за ним. Как только дверь закрылась, атмосфера наэлектризовалась. Комната была зеркальным отражением их отношений. Сторона Майкла — относительно опрятная, с постером спорткара на стене, дорогими навороченными наушниками на спинке стула. Сторона Джона — застеленная серым казённым одеялом, с полкой, заваленной книгами и старой, плюшевой собакой под подушкой. Между кроватями — незримая, но ощутимая пропасть. Майкл сбросил куртку на свою кровать и уставился на Джона. Его красивое, теперь искажённое злобой лицо, казалось, излучало холод. —Доволен? — тихо спросил Майкл. Его голос был шипящим, как раскалённый металл в воде. — Сдал брата. Теперь мы оба в дерьме. Ты — предатель. Я — неудачник. Джон съёжился, будто ожидая удара. —Меня заставили... Астер, он... —Астер! — Майкл фыркнул. — Он оказался умнее нас всех. А ты... ты даже как предатель никуда не годишься. Ты сдался при первом же намёке. Ты — слабое место. Трещина. Он подошёл ближе. Джон отпрянул, прижавшись спиной к своей полке. —Отец прав, — продолжил Майкл, уже не повышая голоса, но от этого его слова звучали ещё страшнее. — Я был тупым. Дрался как бык. Но я научусь. Больше я не полезу в лоб. Я буду бить так, чтобы жертва даже не поняла, откуда удар. Чтобы она благодарила меня за то, что я её не добил. Его янтарныеглаза, как и у Джона, но лишённые всякой теплоты, сверлили брата и горели животной яростью. —А ты, Джон... ты будешь моей первой тренировочной мишенью. Не для кулаков. Для ума. Ты будешь напоминанием. Ты будешь тем, на ком я отточу новое оружие — тихое, незаметное, безжалостное. И если ты хоть раз попытаешься снова меня подвести... — он не договорил, но угроза повисла в воздухе, густая и ядовитая. Джон не ответил. Он просто стоял, глядя в пол, слёзы тихо текли по его щекам. Он был не просто жертвой Майкла. Он был его тенью, его позорным отражением, живым укором. И теперь ему предстояло стать полигоном для отработки новой, изощрённой жестокости. Майкл отвернулся, сел на свою кровать и уставился в стену. В его голове уже строились планы. Не такие примитивные, как избиение за школой. Более тонкие. Подрыв репутации. Социальная изоляция. Манипуляции. Он наблюдал за Тревисом, перенимал его методы, но теперь добавит свою, выстраданную жестокость. Он будет ждать. Копить силу. И когда-нибудь... когда-нибудь он вернёт всё с лихвой. И Астеру, и Эдди, и этому миру, который посмел его унизить. А пока его лабораторией жестокости будет эта убогая комната. А подопытным кроликом — его собственный брат. Майкл больше не ненавидел Джона просто за слабость. Теперь он видел в нем инструмент, расходный материал для своего нового, тёмного образования. Дом Тревиса Кабинет был идеален, как иллюстрация из журнала о дорогой жизни: тёмное дерево, строгие линии, книги в одинаковых переплётах, начищенные до блеска награды Эрика в стеклянной витрине. Воздух был пронизан запахом дорогой полировки и ледяного напряжения. Тревис стоял по стойке «смирно» перед массивным столом. Эрик пришёл в его жизнь после того как настоящий отец Тревиса сел за решётку за то, что перешёл от «воспитательных мер» к откровенному садизму и насилию. Эрик пытался. Он никогда не поднимал руку, никогда не кричал. Он пытался говорить. Это всегда раздражало Тревиса больше, чем отцовский ремень. Слабость раздражала. Из-за закрытой двери кабинета доносились приглушённые, надрывные рыдания матери. Звук пропитывал стены, делая и без того тяжёлую атмосферу невыносимой. Эрик не смотрел на награды. Он смотрел на Тревиса. На его безупречные волосы, на его хмурое, закрытое, как стальной сундук, лицо. На руках у Эрика лежала та самая выжимка из досье Астера. Не полная папка, но достаточно, чтобы понять суть: организация травли, подлая ловушка, жестокое избиение. — Тревис, — начал Эрик, и его голос был тихим, усталым, но не осуждающим. — Я не буду кричать. Я не буду тебя наказывать. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я просто хочу понять. Зачем? Что этот мальчик... Эдди... тебе сделал? Тревис не ответил. Он уставился в точку над головой Эрика, где висел портрет его настоящего отца в молодости — красивого, жёсткого, с тем же ледяным взглядом. Его челюсть была сжата так, что выступили бугорки на скулах. — Это не было спонтанной дракой, — продолжал Эрик, проводя пальцем по бумаге. — Это был... план. Продуманный. С подлогом. С использованием другого мальчика, которого ты запугал. Зачем тебе такая... жестокость? Разве тебе мало того, что через что ты сам прошёл? Это был удар ниже пояса. И он попал. В глазах Тревиса, всего на секунду, мелькнуло что-то дикое, животное — не боль, а ярость от того, что тронули самое святое: его обиду. Его тайну. Его личный ад, который он превратил в броню. — Не смей, — прошипел Тревис, голос его был низким и абсолютно плоским, но в нём дрожала стальная струна. — Не смей сравнивать. Он... — он кивнул на бумаги, — он был слабым. Глупым. Сам напросился. Писал дурацкие письма, витал в облаках. Кто-то должен был показать ему реальный мир. Я просто... ускорил процесс. Эрик откинулся в кресле, словно отшатнулся от этой ледяной логики. —Показать реальный мир? Избивая его до полусмерти? Тревис, это не мир. Это патология. Ты повторяешь... — Я НИЧЕГО НЕ ПОВТОРЯЮ! — Тревис крикнул впервые, его голос сорвался, обнажив трещину в броне. Он сделал шаг вперёд, опершись руками о стол. Его красивое лицо исказила гримаса отвращения — не к Эдди, а к Эрику, к этой попытке «понимания». — Он бил меня, потому что был тварью. Потому что мог. Я... я делал это, потому что это было правильно. Чтобы навести порядок. Чтобы слабые знали своё место. Чтобы такие, как Майкл, слушались и боялись. Чтобы всё было под контролем. Он говорил это с убеждённостью фанатика. В его извращённой логике не было места состраданию. Была лишь холодная, безупречная пирамида власти, на вершине которой он должен был стоять, вытерев ноги о тех, кто ниже. Как его отец стоял над ним. — Это болезнь, Тревис, — тихо сказал Эрик, и в его глазах было не гнева, а страшной, безысходной жалости. — Ты перенял не силу, а его болезнь. Ты думаешь, что контролируешь страх, но это страх контролирует тебя. — Заткнись, — холодно отрезал Тревис, выпрямляясь. Вся эмоция снова схлынула, оставив лишь гладкую, непроницаемую маску. — Ты ничего не понимаешь. Ты просто... мягкое место. Мама вышла за тебя замуж, потому что устала бояться. А я... я не устану. Никогда. Рыдания за дверью стали чуть громче. Мать плакала не только из-за позора, но и от осознания, что сына, которого она пыталась спасти, уже нет. Его съела та же тень, от которой она бежала. — Мы с твоей матерью и..твоим отцом решили, что тебе нужно сменить обстановку. Он договорился о кадетском классе... Тут Тревис усмехнулся. Коротко, сухо, как щелчок затвора. —Кадетский класс? — в его голосе прозвучало ледяное презрение. — Ты просто хочешь сплавить меня подальше, чтобы твоей карьере ничего не угрожало. Но он ошибся. Как и ты. Я не поеду ни в какой кадетский класс. Он посмотрел прямо на Эрика, и в его голубых глазах горел странный, нездоровый свет. —Я остаюсь здесь. В этой школе. С этим учётом. С этим позором. Потому что бегство — это для слабых. А я сильный. И если они думают, что сломали меня... они ошибаются. Я буду сидеть на задней парте. Я буду делать вид, что смирился. А на деле... — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — я буду учиться. На своих ошибках. На ошибках Майкла. Я буду наблюдать. За Астером. За Эдди. За всеми. И когда-нибудь... когда все расслабятся... я найду новый способ. Не такой грубый. Не такой очевидный. Совершенный. И тогда они все поймут, что наделали, позволив мне остаться. Он говорил это не как хвастливый подросток, а как стратег, строящий долгосрочный план мести. Это было страшнее любой вспышки ярости. Эрик смотрел на него, и в его уставших глазах отразился полный провал. Он пытался быть мостом, а оказался лишь свидетелем того, как ребёнок, которого он хотел спасти, добровольно шагнул в ту же пропасть, что и его отец, и выбрал себе роль не жертвы, а палача. Тревис развернулся и вышел из кабинета, не дав Эрику сказать ни слова. Он прошёл мимо двери, за которой рыдала мать, даже не замедлив шаг. Его хмурое лицо в полумраке коридора было похоже на маску из холодного мрамора. Он не был сломлен. Он был отравлен. И яд этот теперь был частью его сущности, топливом для его новой, тихой, изощрённой войны с миром, который, как он считал, всегда был к нему несправедлив.