Мир, увиденный сквозь стекло.

Астер ворвался в палату, как свежий, резкий ветер, нарушив её сонную, стерильную тишину. На его лице, впервые за много недель, была не маска сосредоточенной ярости или усталой тревоги, а живое, почти мальчишеское возбуждение. Он даже забыл нормально поздороваться. — Всё, — выпалил он, сбрасывая с плеч куртку и бросая её на свободный стул. — Всё кончено. Официально. Приказ подписан. Эдди, который полусидел, уставившись в потолок, медленно перевёл на него взгляд. В его глазах ещё была та самая усталая настороженность, но в них мелькнул искорка интереса. — Что кончено? — голос у Эдди был тихим, осипшим от нечастого использования. — Всё это! — Астер размахнулся руками, будто очерчивая невидимую папку с документами. — Комиссия. Разборы. Их поставили на учёт. Внутришкольный, детская комната полиции — весь комплект. Отца Майкла настолько «обрадовали» перспективой разбора его финансовых дел, что он теперь при встрече со мной глаза отводит. А папаша Тревиса... — Астер усмехнулся без веселья. — Он своего гения так «спас», что от греха подальше решил оставить его тут, но под домашним арестом. Чует, что если куда-то сплавит, тот ещё больше начудит. Так что оба теперь — призраки. Ходят по школе, но их как будто нет. Он подошёл к кровати, сел на край, не скрывая торжества. — И штраф, — продолжал Астер, снизив голос, будто сообщая государственную тайну. — Родителям выписали. Не огромный, но... это бумажка. Официальное признание, что они виноваты. Клаус говорит, можно пытаться взыскать ещё и моральный ущерб, но... — он махнул рукой, — главное не деньги. Главное — они получили по заслугам. По закону. Эдди слушал, не отрывая взгляда от Астера. Казалось, он пытается впитать в себя эту информацию, переварить её. Его пальцы слегка пошевелились на одеяле. — А Джон? — спросил он, как и в прошлый раз. Астер кивнул, его оживление слегка поутихло. —С ним всё... сложно. Но в плане дела — его не тронут. Формально он потерпевший и ключевой свидетель. Школа ему даже психолога предложила. Дома... — Астер пожал плечами. — Дома, наверное, ад. Но это уже не наша война. Мы своё отвоевали. Он замолчал, давая Эдди время. Потом его взгляд скользнул по гипсу на руке, по повязке на рёбрах, по жёлто-синим разводам на лице. И внезапное, острое беспокойство сменило торжество на его лице. — Слушай, а... а тебя-то когда выпишут? — спросил Астер, его голос стал менее уверенным, более личным. — Врачи что говорят? Ребра, рука... ну, и всё остальное. Он жестом обозначил «всё остальное» — ту душевную рану, которую не загипсуешь. В его глазах читался немой вопрос: «Когда ты вернёшься? Когда это кончится?» Эдди медленно перевёл взгляд на окно, за которым моросил зимний дождь. —Рука... ещё недели три в гипсе. Рёбра... болят, но уже не так. Сотрясение прошло. — Он сделал паузу. — Врач говорит, физически... может, через пару недель и домой. — Отлично! — вырвалось у Астера, но он тут же спохватился, увидев, что Эдди не разделяет его энтузиазма. — А психолог... та, что со мной беседует... — Эдди говорил медленно, подбирая слова, будто они были тяжёлыми камнями, — она говорит, что выписка — это не финиш. Это... смена декораций. Что главное — потом. Дома. В школе. Он посмотрел на Астера, и в его взгляде впервые за весь разговор была не просто усталость, а просьба о понимании. —Я... я не знаю, смогу ли я просто так вернуться. В тот коридор. За ту парту. Даже с тобой рядом. Астер не стал бросаться с пустыми обещаниями, что «всё будет как раньше». Он знал, что как раньше не будет. Никогда. —Не надо «просто так», — сказал он твёрдо. — Мы придумаем как. Может, сначала на полдня. Может, в другую смену. Может, я буду ходить с тобой до самого кабинета и обратно, как телохранитель. Или мы найдём тебе репетитора, пока не окрепнешь. Вариантов — миллион. Главное, что ты не один. И что... — он сглотнул, — что те, кто это сделал, уже не наступят тебе на горло. Они сами еле дышат. Эдди кивнул, слабая тень чего-то, похожего на облегчение, мелькнула на его избитом лице. —Спасибо, — тихо сказал он. — За всё. За папку. За... за то, что нашёл меня тогда. — Да брось, — Астер отмахнулся, но уши его покраснели. Он встал, засунул руки в карманы, сделал вид, что рассматривает схему эвакуации на стене. — Так что... две недели, говоришь? Я тогда... я тогда буду готов. Клауса уговорю, если надо. Или на такси. В общем, ты дай знать. Он обернулся, и их взгляды встретились. В палате снова стало тихо, но тишина эта была уже не тяжёлой, а просто... тихой. Тишиной после битвы. Пусть и временной. — Ладно, не буду тебя утомлять, — сказал Астер, подбирая куртку. — Клаус передал тебе книгу какую-то... по искусству, кажется. Скучища, но полистать можно. Оставлю на тумбочке. Он уже был в дверях, когда Эдди окликнул его: —Астер. —А? —Приходи завтра. Если не занят. Астер обернулся, и на его лице расцвела не улыбка, а что-то более мягкое, более тёплое. —Обязательно, — кивнул он. — С Бубликом не пустят, но я как-нибудь проберусь. И он вышел, оставив дверь приоткрытой. Эдди смотрел на эту щель, в которую пробивался свет из коридора, и впервые за долгое время подумал, что за этим светом есть что-то, помимо боли. Есть Астер с его папкой и неловкой заботой. Есть Клаус с его тихим стоянием у двери. Есть даже эта скучная книга по искусству. И, возможно, этого пока достаточно, чтобы дождаться выписки. А там... там видно будет. Шаг за шагом. Ночь в палате была не совсем тихой. Тикали часы над дверью. Шуршали шаги дежурной медсестры в коридоре. Периодически доносился сдавленный кашель из соседней палаты. Но для Эдди все эти звуки были лишь фоном. Настоящий шум бушевал внутри. Он лежал на спине, уставившись в потолок, подсвеченный тусклым светом из-под двери. Слова Астера, его оживлённый отчёт о победе, крутились в голове, как обрывки киноплёнки, смешиваясь с другими картинами. Папка. Он представлял её толстую, потертую кожу. Внутри — листы, которые собрал для него Астер. Для него. Не из жалости, а из... чего? Ответственности? Долга? Любви? Эдди не решался назвать это слово, даже мысленно. Но этот поступок, эта методичная, почти взрослая месть, была сильнее слов. Астер не просто злился. Он действовал. Стал стеной. И эта стена оказалась прочнее, чем все насмешки Майкла и изощрённость Тревиса. Майкл и Тревис. Призраки. Так сказал Астер. Эдди пытался представить Майкла — этого «бога» школы — с потухшим взглядом, избегающим встреч. Не получалось. В памяти всплывало его лицо, искажённое злобной усмешкой над запиской, его кулак с блестящей пряжкой. А Тревис... его холодные, голубые глаза, вычисляющие слабость. Теперь они были обезврежены. На бумаге. На учёте. Но разве яд испаряется так просто? Он чувствовал, как под гипсом на руке, на старых шрамах, кожа саднила, будто помнила каждое прикосновение. Страх не уходил по приказу. Он отступал вглубь, превращаясь в тихую, постоянную фоновую тревогу. Выписка. «Через пару недель домой». Дом. Это теперь квартира Клауса. Светлая комната, книги, тишина. Без криков отца. Без хлопающих дверей. Это было спасением. И одновременно — новой клеткой. Потому что за стенами этой квартиры был мир. Школа. Коридоры. Взгляды. «Хрупкий. Нуждающийся в защите друг». Слова Тони, которые жгли теперь иначе — не как отвержение, а как диагноз, который, возможно, был верен. Разве сильный человек лежит здесь, с рёбрами в повязке, размышляя о том, сможет ли он переступить порог класса? Тони. Его образ всплывал не с болью влюблённости, а с тяжёлым, тупым чувством вины... нет, не своей вины. С ощущением совместной раны. Они оба оказались не теми, кем казались. Тони — не спасителем, а слепцом. Он сам — не романтическим героем, а обузой. Эта мысль была горькой, но чистой. Как хирургический разрез. Больно, но нет гноя иллюзий. Эдди медленно поднял здоровую руку и провёл пальцами по браслету от Клауса на другом запястье, под гипсом. Грубая ткань, незамысловатый узор. Символ заботы, которая не требовала ничего взамен. Не как у Тони, чья забота была условной, обременённой ожиданиями, пусть и неосознанными. Не как у отца, где «забота» была синонимом контроля. Клаус просто был рядом. Как Астер сейчас. Джон. Ещё один сломанный. Его предательство теперь виделось не как удар в спину, а как крик о помощи из самой глубины ада. Они с Джоном были двумя сторонами одной медали: оба затравленные, оба сломленные страхом. Просто Джон сломался раньше и тише. И, возможно, ему было ещё страшнее. Эта мысль приносила странное, горькое утешение. Он был не один в своей тихой панике. Эдди перевернулся на бок, осторожно, щадя рёбра. Перед глазами в темноте проплывали лица. Астер. Клаус. Тони. Майкл. Тревис. Джон. Он не чувствовал триумфа. Не чувствовал и безнадёжности. Он чувствовал... усталость от войны. И смутное, едва уловимое желание перемирия. Сначала с самим собой. Перестать винить себя за свою «слабость», за свои чувства, за то, что не соответствовал чьим-то ожиданиям. Принять себя — избитого, запутавшегося, с шрамами внутри и снаружи. «Главное — потом», — сказала психолог. Потом. Значит, будет завтра. После выписки. Будет попытка встать. Сделать шаг. Пойти в школу. Встретить чей-то взгляд. И, возможно, не сломаться. Потому что за спиной будет Астер. А дома будет Клаус. А в кармане, под браслетом, будет шрам — не как позор, а как памятка. О том, что он выжил. Что его нашли. Что за него сражались. Он закрыл глаза. Внутренний шум понемногу стихал, уступая место ритмичному тиканью часов. Это был не покой, но передышка. Момент, чтобы собрать осколки своего «я» и понять, что картинка уже никогда не сложится в прежний узор. Но, возможно, из этих острых, несовместимых кусочков можно сложить что-то новое. Не такое яркое, как раньше. Не такое наивное. Но своё. Настоящее. Он уснул под утро, когда за окном посветлело. Сон был без сновидений, просто глубокий, тёмный провал в небытие. Но когда медсестра разбудила его на измерение давления, он открыл глаза и не испытал привычного приступа паники от реальности. Было просто утро. И впереди был ещё один день. А потом ещё один. И так, шаг за шагом, должно было начаться это самое «потом».