Мир, увиденный сквозь стекло.

Серый свет пробивался сквозь незадернутые шторы, отмечая на полу прямоугольники бледного солнца. Тишина в квартире была уже не ночной, густой, а утренней, пустой и звонкой. Дверь комнаты Эдди скрипнула. Он вышел. Глаза, привыкшие к темноте, щурились. Он был в тех же спортивных штатах, босиком, худи Астера всё ещё висело на нём, как броня. Его взгляд сразу упал на диван. Астер лежал на боку, свернувшись калачиком, накрывшись своим же другим худи, которое снял ночью. Он спал, но сон был беспокойным — брови сведены, веки подрагивали, один кулак сжат под щекой. Он выглядел не героем, не стражем, а просто уставшим до полусмерти парнем, который слишком много на себя взял. Эдди остановился и смотрел на него. И на его лице, застывшем в маске усталой апатии, появилось что-то. Сначала просто осознание: «Он остался». Не ушёл к Мэри, не ушёл домой. Остался здесь, на этом неудобном диване, в этой квартире-мавзолее, полной призраков и боли. И осознание, такое простое и такое невероятное, пробило тонкую трещину в его ледяной броне. Уголки его губ дрогнули. Потом медленно, с трудом, будто забыв, как это делается, потянулись вверх. Это не была широкая, счастливая ухмылка. Это была крошечная, усталая, но настоящая улыбка. Признание этой безумной, упрямой, безоговорочной верности. Он не стал его будить. Не стал говорить. Он просто развернулся и пошёл в ванную. Дверь закрылась с тихим щелчком. В ванной было холодно. Он сбросил с себя худи, штаны. Встал перед зеркалом, избегая смотреть на отражение. Включил воду. Сначала холодную, потом, покрутив кран, обрушил на себя поток почти кипятка. Вода ударила по коже, и первым ощущением был шок, почти боль. Потом — пронзительное, обжигающее тепло. Оно обволакивало его, смывая с поверхности холод ночи, запах табака и старого пота. Но когда струи попали на свежие, ещё не зажившие шрамы на плечах и рёбрах, боль стала острой, яркой, чистой. Он вдохнул сквозь зубы. Это не была боль самоповреждения — та была подконтрольной, выбранной. Боль очищения. Агрессивная, неумолимая. Вода обжигала повреждённую кожу, заставляя её гореть огнём, отличным от внутреннего. Она была реальной, физической, конкретной. Она выжигала из памяти призрачное ощущение лезвия, заменяя его жгучим прикосновением жизни, которая, кажется, всё ещё шла своим чередом — горячая вода в кране, утро за окном, спящий на диване друг. Он стоял под почти нестерпимо горячим душем, и слёзы, которые не могли выйти ночью от песен или отчаяния, теперь выступили у него на глазах, смешиваясь со струями воды. Они были тихими, без рыданий. Просто конденсат души, вышедший наружу под давлением обжигающей нормальности этого утра. Он мылся долго. Стирая с себя ночь. Стирая пепел. Стирая, насколько это было возможно, чувство проклятия. Оно, конечно, не ушло. Но под этим кипятком, в этом маленьком, запотевшем пространстве, ему показалось, что можно надеть на него хоть какую-то кожу. Хоть какую-то временную защиту, чтобы выйти отсюда и... что? Сказать «спасибо»? Сварить кофе? Просто сесть рядом на диван и молча дождаться, когда Астер проснётся? Он не знал. Но он знал, что сейчас, пока вода обжигает его шрамы, а в соседней комнате храпит его лучший друг, он — жив. И это, как ни парадоксально, было и больно, и... необходимо.

***

Эдди вышел из ванной, завернувшись в большое, грубое полотенце. Пар клубился за ним. Кожа горела, шрамы саднило, но он чувствовал себя... чище. Легче. Пустота никуда не делась, но в ней появилось небольшое, тёплое пятно — воспоминание об улыбке, которую он подарил спящему Астеру. Сам Астер всё ещё спал, но уже ворочался, его лицо понемногу расслаблялось. На полу рядом с диваном валялась подушка, сброшенная им ночью в беспокойном сне. И в Эдди, совершенно неожиданно для него самого, вспыхнула искра. Не радости — до неё было ещё световых лет. А чего-то давно забытого, детского. Желания пошутить. Нарушить этот гнетущий траурный покой хоть чем-то глупым и несуразным. Он подошёл к дивану, наклонился. Поднял подушку. Взвесил её в руке. И со всей силы, но без злобы, шлёпнул ею Астера по лицу. — Эй! Вставай, бездельник! — произнёс он, и в его голосе прозвучала неуверенная, хрипловатая попытка бодрости. Эффект был мгновенным. Астер взвыл нечеловеческим голосом и отскочил, как ошпаренный. Его глаза, широко раскрывшиеся, несколько секунд безумно метались по комнате, не понимая, где он, кто он и что за апокалипсис только что случился. — Ч-что?.. Кто?.. — он выпалил, отплёвываясь от набивки подушки. Увидев перед собой Эдди в полотенце, с мокрыми волосами и... и с подозрительно дрожащими уголками губ, он замер. Мозг, ещё не до конца проснувшийся, пытался сопоставить факты: ночной кошмар, балкон, шрамы, песня... и вот этот мокрый идиот с подушкой. — Ты... ты что, обалдел? — прохрипел Астер, но в его голосе уже не было ярости, а только полное, абсолютное недоумение. Эдди не ответил. Он просто занёс подушку для второго удара. И тут в Астере сработали древние, братские инстинкты. Все сложные эмоции — боль, тревога, ответственность — испарились, уступив место простой, животной необходимости дать сдачи. Он рванулся с дивана, схватил вторую подушку и со всей дури запустил ею в Эдди. Подушка шлёпнулась Эдди в грудь, он отшатнулся, и первое за много-много недель настоящее, живое хихиканье вырвалось у него из горла. Звук был сдавленным, хриплым, непривычным, но это был смех. После этого всё превратилось в хаос. Они носились по гостиной, спотыкаясь о разбросанные вещи, шлёпая друг друга подушками так, что из швов летела набивка. Астер орал что-то невнятное про «психованного мокрого кота», а Эдди, задыхаясь, пытался зажать его в угол между диваном и книжным шкафом. В какой-то момент Астер, отбиваясь, задел гитару, стоявшую у шкафа. Инструмент загудел жалобно, но не упал. Они оба замерли на секунду, как бы спрашивая разрешения у призрака Клауса продолжать этот безумный фарс. И, получив молчаливое одобрение в виде тишины, снова ринулись в бой. Это была та самая чернота, которая копилась месяцами, выплеснувшаяся наружу не через лезвие, а через дурацкие удары перьевой набивкой. Они колотили друг друга, смеялись, спотыкались и падали. Наконец, силы оставили их. Они рухнули на пол среди облака перьев и обрывков ткани от лопнувшей наволочки, задыхаясь. Грудь ходила ходуном, лица были красными. Астер, лёжа на спине и глядя в потолок, сквозь хрипы выдавил: — Ты... ты ненормальный... — Сам такой, — отдышался Эдди, сидя, прислонившись к дивану. Наступила тишина, но теперь она была другой. Не тяжёлой, а просто тихой, заполненной их прерывистым дыханием и осыпающимися на пол перьями. Весь ужас прошлой ночи, вся горечь слов — никуда не делись. Они просто отступили на мгновение, уступив место чему-то простому, примитивному и жизненно необходимому: драке подушками с лучшим другом на рассвете самого чёрного дня твоей жизни. Астер перевернулся на бок, посмотрел на Эдди. — Кофе? — просто спросил он. Эдди, всё ещё не в силах говорить, кивнул. Они поднялись с пола, отряхиваясь от перьев. Астер пошёл на кухню греметь чашками. Эдди остался в гостиной, глядя на разруху. Его плечи и рёбра горели от недавнего душа и от ударов, но эта боль была... хорошей. Настоящей. Человеческой. Он подошёл, поправил гитару. Потом сел на разгромленный диван, завернулся в полотенце покрепче и стал ждать кофе.

***

Запах свежесваренного кофе смешался с запахом пыли, влажного полотенца и лёгкой, едва уловимой пылью от перьев, ещё висящей в воздухе. Они сидели за кухонным столом, который Клаус когда-то собрал своими руками из старой двери. Астер пил из своей кружки с надписью «Доброе утро? Я так не думаю..», Эдди — из простой белой, Клаусовой. Молчание было уже не тягостным, а просто уставшим, почти мирным. — Спасибо, — тихо сказал Эдди, не глядя на Астера, а следя за паром над своей чашкой. — За то, что остался. И за... песню. Это было... это сработало. Немного. — Не за что, — отозвался Астер. — Я не знал, что ещё сделать. Слова кончились. Осталась только гитара и память. Эдди кивнул. Он сделал глоток, и горький, обжигающий вкус будто прочистил ему голову. — Ты знаешь, вчера... я думал, что я точно сойду с ума. Или просто не проснусь. Эти мысли... они как живые. Жрут изнутри. — Знаю, — просто сказал Астер. — Не так, конечно. Но... знаю. Когда ты тогда пропал, после избиения... у меня в голове тоже была одна мысль на повтор: «Я мог его защитить. Я должен был быть там». Она тоже жрала. Эдди посмотрел на него. Впервые — действительно посмотрел, а не скользнул взглядом. Он увидел ту же усталость, ту же выжженность в глазах Астера. Не такую глубокую, как у него, но настоящую. — Это ужасно, — сказал Эдди. — Чувствовать себя виноватым за то, на что ты не мог повлиять. — Да, — согласился Астер. — Или чувствовать себя проклятым. Как будто вселенная на тебя ополчилась. Эдди опустил глаза. Он снова сделал глоток кофе, собираясь с мыслями. Странно, но говорить стало... легче. Как будто дурацкая подушечная битва пробила брешь в стене, а горячий кофе растопил лёд вокруг слов. — Я... я снова начал писать, — неожиданно сказал он. — В начале года. Слова. Не дневник. Скорее... обрывки. Иногда похоже на стихи. Иногда на тексты песен. Просто чтобы... чтобы было куда это складывать. Чтобы не взорваться. Астер замер с кружкой на полпути ко рту. Его глаза расширились. — Серьёзно? — в его голосе прозвучал неподдельный, живой интерес, смешанный с осторожной надеждой. — И... и что, типа, пишешь? — Всё подряд, — Эдди пожал плечами, чувствуя, как уши наливаются жаром. Это было его самой большой тайной после шрамов. — Про дождь за окном, который стучит по крыше, как мысли. Про запах краски в мастерской, который теперь пахнет только памятью. Про... про то, как боль может быть такой тихой, что её слышишь только ты, и такой громкой, что ею можно заполнить целую комнату. Бред какой-то. — Это не бред, — твёрдо сказал Астер. — Это круто. Это... это тот самый голос. Тот, про который Клаус говорил. Ты нашёл его. Не через гитару. Через слова. — Нашёл и закопал в тетрадку, — горько усмехнулся Эдди. — Как всё остальное. — Значит, нужно откопать, — парировал Астер. Он поставил кружку, обхватил её руками. — Слушай, Эдди. Ты говоришь, что песня сработала. Немного. А что, если... что, если это не разовый эффект? Эдди насторожился. Он почувствовал, к чему клонит Астер. — О чём ты? — О том, что тебе нужен не только я с гитарой в три часа ночи, — Астер посмотрел на него прямо, без уловок. — Тебе нужен... специалист. Тот, кто знает, как работают эти «живые мысли». Как их обезвредить. Как найти для этой... этой черноты не лезвие и не сигарету, а другой выход. Тебе нужно снова начать ходить к психологу. Тишина повисла снова, но теперь она была напряжённой. Эдди отвернулся, сжав свою кружку так, что костяшки пальцев побелели. — Я ходил. После всего. Помогло? Ненадолго. А потом Клаус... — он не договорил. — Потом случилось самое страшное, что могло случиться! — голос Астера зазвучал жёстко, но не зло. — И никто не был к этому готов. Ты не был к этому готов. И твой старый психолог, наверное, тоже. Но это не значит, что сама идея помощи — говно. Это значит, что нужно искать другого. Или возвращаться к тому же, но уже с новой войной. С новой болью. Той, что ты носишь сейчас. Астер сделал паузу, давая словам улечься. — Ты пишешь песни, Эдди. Ты переводишь языки. Ты видишь мир через символы, через смыслы. Ты умный. Ты не должен бороться с этой хернёй в одиночку, как дикарь, тупо резать себя и травить дымом. Это... это ниже тебя. Гораздо ниже. Это как если бы Моцарт пытался починить клавесин кувалдой. У тебя есть инструменты получше. И один из них — помощь того, кто знает, как устроена твоя... твоя душевная механика. — А что, если он скажет, что я безнадёжен? — прошептал Эдди, и в его голосе снова прозвучал тот самый, детский страх. — Тогда он хуёвый психолог, и мы найдём другого, — без колебаний ответил Астер. — Но я в это не верю. Потому что тот, кто пишет про «тихую боль, заполняющую комнату» — не безнадёжен. Тот, кто пережил то, что пережил ты, и всё ещё здесь, пьёт со мной кофе после подушечного побоища — не безнадёжен. Ты просто... сильно ранен. И раны эти не на теле. Они глубже. И их нужно лечить не бинтами из аптечки, а чем-то другим. Он допил свой кофе и поставил кружку со стуком. — Я не буду тебя тащить силой. Это должно быть твоё решение. Но... я буду просить. Каждый день, если надо. Потому что я не хочу однажды найти тебя не на балконе с сигаретой, а... — он не стал договаривать, но смысл висел в воздухе, холодный и неоспоримый. — Я тебя люблю. Как брата. И я устал бояться за тебя. Дай мне... дай нам всем шанс перестать бояться. Дай шанс себе. Эдди сидел, смотря в тёмную гущу на дне своей чашки. Внутри него шла война. Гордое, израненное «я» кричало, что справится само, что это слабость, что это предательство памяти Клауса, который справлялся сам (хотя это было неправдой, Клаусу помогали краски и тишина). Но другая часть, та самая, что вывела его сегодня из ванной и заставила шлёпнуть Астера подушкой, устала. Устала от борьбы. От одиночества в этой борьбе. — Я... я подумаю, — наконец выдавил он. Это не было согласием. Но это было уже не категорическим «нет». Это была дверь, приоткрытая на миллиметр. — Хорошо, — кивнул Астер, не настаивая. — Подумай. А пока... покажи мне свои стихи. Тексты. Что угодно. Если захочешь. Слова Астера повисли в воздухе — не требование, а предложение. Тихий вызов. Эдди долго молчал, обводя пальцем край кружки. Показать? Это было страшнее, чем выйти на балкон без рубашки. Там были шрамы, которые можно списать на импульс, на боль. А тут... тут были шрамы души, выведенные чернилами, обнажённые и беспомощные на бумаге. — Они... они не для чужих глаз, — наконец прошептал он. — Я не «чужие», — мягко, но непреклонно сказал Астер. — Я тот, кто уже видел всё остальное. Этот простой аргумент оказался железным. Эдди вздохнул, поставил кружку и медленно поднялся. Он вышел из кухни, и Астер услышал, как скрипнула дверь его комнаты, как щёлкнул замок на тумбочке. Через минуту он вернулся. В его руках была не тетрадь, а старый, потрёпанный скоросшиватель из картона, который Клаус использовал для эскизов. На обложке не было ни названия, ни имени. Эдди положил его на стол между ними, как миноискатель, и отступил на шаг, скрестив руки на груди — защитная поза. — Не всё. И не все подряд. То, что... не совсем ужасно. Астер кивнул, понимая масштаб доверия. Он бережно, почти с благоговением, открыл скоросшиватель. Внутри листы были разные: линованные из школьных тетрадей, клочки из блокнотов, даже оборочки от чеков, исписанные мелким, угловатым почерком. Некоторые слова были перечёркнуты так яростно, что бумага порвалась. Другие строки стояли гордо и одиноко посреди белого поля. Астер начал читать. Молча. Он не комментировал, не вздыхал, не кивал. Он просто впитывал. И по мере чтения его собственное лицо становилось всё более сосредоточенным, а в глазах появлялось что-то похожее на профессиональное уважение звукорежиссёра, наткнувшегося на сырой, но гениальный демо-трек. Стихи, а это были именно стихи, пусть и лишённые чёткого ритма и рифмы, были о разном. О боли, которая стала пейзажем: «Боль — не точка, это след, Одеял холмистый свет. Тишины глубокие рвы — Вместо камней кости мои.» О Клаусе: «Ты смешивал краски, как алхимик надежды. Искал оттенок небывалой меры А я был самым сложным цветом — Цветом тишины после взрыва, Который ты ловишь, но все без побед». На полях этого листа было карандашное пятно — коричнево-охристое, явно оттиск пальца Клауса. Эдди его не стёр. О себе: «Я — дом без стекол, открытый ветрам, Сквозняк в нём шепчет названия комнат: «Тревога». «Пустота».«Прошлое, которое не отпускает». Иногда я сам становлюсь сквозняком. Ледяной, невидимый, ни к чему не приросший.» И даже что-то, отдалённо похожее на горькую иронию: «Мой внутренний монолог — это плохой стендап. Где шутки тонут в тишине, как в бездне А единственный зритель — я сам — Вышел покурить, не дав себе шанса.» Астер перелистывал страницу за страницей. Он видел не просто слова. Он видел систему. Попытку хаос чувств и образов заключить в клетку строчек. Увидел метафоры, которые были острее и точнее любых прямых признаний. Увидел, как боль превращается в поэзию — некрасивую, корявую, но невероятно мощную в своей искренности. Он закрыл скоросшиватель и поднял на Эдди взгляд. Его глаза блестели. — Чёрт возьми, Эдди, — выдохнул он, и в его голосе не было жалости, а было чистое, неподдельное восхищение. — Это... это же чертовски сильно. Эдди, ожидавший чего угодно — недоумения, неловкости, пустых слов поддержки, — отшатнулся. — Что? Нет, это просто... бред. Малевание словесное. — Нет! — Астер ударил ладонью по обложке. — Это не малевание! Ты берёшь эту... эту адскую кашу у себя в голове и превращаешь её в образы. В картины! «Цвет тишины после взрыва»? «Камни — это мои же кости»? Да это же гениально! Это уровень... я не знаю какого уровня! Это честнее и страшнее любой музыки, которую я когда-либо слышал! Он встал, начал расхаживать по кухне, полный энергии. — Ты понимаешь, что это дар? Не проклятие, а дар! Большинство людей просто тупо страдают, а ты... ты превращаешь страдание в... в искусство! Пусть пока только на бумаге. Пусть только для себя. Но это есть! Эдди стоял, оглушённый этой реакцией. Он ждал сочувствия, а получил... признание. Признание его боли как материала. Как чего-то, что имеет ценность, если его правильно обработать. — Ты... ты не смеёшься? — Смеюсь?! — Астер остановился перед ним. — Я в шоке! Я... я завидую! Я могу только орать, как ненормальный, а ты можешь одним предложением описать целую вселенскую тоску! Это же... это же суперсила, блин! Дарованная адом, но суперсила! Он снова сел, потянулся к скоросшивателю, но не открыл его, а просто положил руку сверху. — Вот видишь? У тебя уже есть инструмент. Болезненный, но рабочий. Тетрадь и ручка. Теперь нужен второй — тот, кто поможет навести порядок в мастерской, где ты этим инструментом работаешь. Чтобы ты не резал себя, когда не можешь найти нужное слово. А находил его. И писал следующую строчку. Ещё страшнее. Ещё честнее. Астер посмотрел на Эдди с новой, твёрдой уверенностью. — Психолог — это не про то, чтобы сделать тебя «нормальным». Это про то, чтобы дать тебе контроль над этой силой. Чтобы твоя «суперсила» не сожрала тебя самого. Чтобы ты мог её использовать. Для чего? Хотя бы для того, чтобы выжить. А может, и для чего-то большего. Эдди медленно опустился на стул. Он смотрел на свою потрёпанную папку, на которую теперь смотрел и Астер — не как на свидетельство его безумия, а как на артефакт, на сырьё, на потенциал. Идея была чудовищной... и невероятно заманчивой. Что, если его боль — не просто наказание и не проклятие? Что, если это... материал? Топливо? Страшное, ядовитое, но своё. — Я... — он сглотнул. — Я подумаю. Про психолога. Серьёзно подумаю. — Отлично, — кивнул Астер, и на его лице впервые с прошлой ночи появилась не маска решимости, а почти что улыбка. — А пока... можешь мне это одолжить? Ненадолго. Мне... мне нужно кое-что попробовать. Эдди насторожился. — Что? — Ничего страшного. Просто... соединить один твой инструмент с другим. — Астер посмотрел на гитару в гостиной, потом на папку. — Твои слова. Мои звуки. Мой голос. Просто эксперимент. Если ты, конечно, не против. Эдди колебался. Отдать свои самые сокровенные, необработанные мысли кому-то, даже Астеру... Но этот кто-то только что назвал их «суперсилой». И посмотрел на них не с брезгливостью, а с уважением. — Ладно, — тихо согласился он. — Но... осторожно. — Обязательно, — пообещал Астер, и в его глазах зажёгся тот самый азарт, который бывал у него, когда он находил идеальный сэмпл для своего трека. Азарт творца, нашедшего бриллиант в груде угля.

***

Напряжение от разговора о стихах, психологах и суперсилах ещё висело в воздухе, но уже не давило, а скорее вибрировало новыми, странными возможностями. Астер, всё ещё заряженный энергией от своего открытия, смотрел на Эдди, который сидел, сгорбившись над столом, будто пытаясь втянуть голову в плечи, как напуганный черепашонок. И Астера вдруг осенило. Все эти тяжёлые разговоры, слёзы, песни под гитару... Чего не хватало? Самого простого, самого дурацкого, самого братского. Без предупреждения он оттолкнулся от стола. Он поднялся во весь рост, отбрасывая на Эдди огромную тень. Эдди только успел поднять взгляд с немым вопросом, как Астер уже навис над ним. — А что это у нас тут за серьёзный поэт загрустил? — проворковал Астер голосом, полным преувеличенной угрозы. — Надо это исправить! И его длинные, цепкие пальцы — те самые, что за минуту до этого бережно перелистывали священные страницы, — впились в бока Эдди. — А-а-астер! — имя вырвалось у Эдди визгливым воплем, больше похожим на вопль семилетки. Он попытался вывернуться, оттолкнуть его, но против человека 193 сантиметров с целеустремлённой щекоткой его 172 сантиметра были абсолютно беспомощны. Астер, хихикая как сумасшедший, легко подхватил его под мышки и перекинул, как тряпичную куклу, на диван в гостиной, прямо в оставшиеся после битвы перья. — Нет, нет, серьёзно, — продолжал он, уже наваливаясь на него всей массой и находя самые уязвимые места: рёбра (осторожно обходя свежие шрамы), бока, шею. — Поэты должны быть вдохновлены! А ты весь какой-то сжатый! Надо расслабить творческие мускулы! — Прекрати! Щекотно! Я тебя у-у-у-убью! — вопил Эдди, захлёбываясь между приступами дикого, неконтролируемого смеха и попытками дышать. Он барахтался, бил ногами, но Астер, как скала, даже не шелохнулся, только методично, со зловещей радостью, продолжал свою «терапию». Смех Эдди был другим. Не тем хриплым, надрывным хихиканьем, а старым, почти забытый, детским, истерическим хохотом, когда смех и паника смешиваются в один нечленораздельный поток. Слёзы катились у него из глаз, но это были слёзы не боли, а полной, абсолютной потери контроля. — Сдаюсь! Сдаюсь! Пощади! — выдохнул он наконец, когда сил сопротивляться не осталось совсем. Астер остановился, но не отпустил, просто перестав щекотать и придавив его сверху, как тяжёлое, тёплое одеяло. — Обещаешь больше не хмуриться над кофе как над ядом? — строго спросил он, глядя сверху вниз на красное, заплаканное, но всё ещё улыбающееся лицо Эдди. — Обещаю! Клянусь чем угодно! — заверил Эдди, всё ещё давясь смехом. Астер с удовлетворением хмыкнул и откатился, плюхнувшись рядом на диван. Они лежали рядом, оба запыхавшиеся, среди перьевого апокалипсиса. Диван скрипел под их весом. Эдди, отдышавшись, перевернулся на бок и слабо ткнул Астера кулаком в плечо. — Ты... ты конченый громила. Использовать против меня рост... — Всё средства хороши в борьбе с хандрой, — философски изрёк Астер, закинув руки за голову. — И помни: у меня всегда будет этот козырь. Так что думай дважды, прежде чем снова уходить в себя с головой. Эдди не ответил. Он просто лежал, слушая, как их дыхание выравнивается, и чувствуя, как в груди, под рёбрами, где час назад была только ледяная тяжесть, теперь что-то слабо, но настойчиво теплело. Может, это был просто прилив крови после щекотки. А может... может, это было первое, робкое тепло чего-то, что можно было бы назвать надеждой. Пусть хрупкой. Пусть смешной, добытой дурацкой вознёй с лучшим другом, который был ещё и гигантом. Астер лежал с закрытыми глазами, и на его лице блуждала улыбка. Он не решил всех проблем. Но он нашёл способ напомнить ему, что все можно исправить.