Мир, увиденный сквозь стекло.

Воздух в промзоне был прохладным и пах маслом, пылью и остывающим металлом. Гул города сюда доносился приглушенно, разбиваясь о громады заброшенных цехов. Тони, Ларри и Рейчел шли к своему гаражу — сегодня предстояла инвентаризация. Рейчел шла чуть впереди, её пальцы беспокойно перебирали бахрому на шарфе. Она что-то бормотала себе под нос. Тони старался не вслушиваться — иногда её пророчества были слишком точны для его комфорта. Ларри жаловался на поставщиков, его голос, грубый и уверенный, резал ночную тишину. Из-за угла соседнего полуразрушенного склада вышли двое. Длинноволосый блондин с розовыми прядями и чернокожий парень в плотной рабочей куртке. Они несли тяжелый, опечатанный ящик, двигаясь синхронно и быстро — явно не первый раз. Два отряда замедлили шаг. Расстояние между ними было метров десять — ширина переулка. Повисло молчание, густое и липкое. Ларри, встретившись с ними взглядом, фыркнул и громко, нарочито, сказал Тони: — Смотри-ка, местные самоделкины. Коробочку с хламом тащат. Детский сад, блин. Слова повисли в воздухе, как вызов. Жан, который был ближе, резко остановился. Его лицо, обычно отстраненное, исказила мгновенная вспышка гнева. Он мягко опустил свой конец ящика на землю. — Что ты сказал? — его акцент стал заметнее, голос низкий и ровный, но в нем зазвенела опасная сталь. Итан, не выпуская свою ношу, тихо, но твердо произнес: — Жан. Не надо. Дело есть. Но было уже поздно. Ларри, всегда любивший доминировать, сделал пару шагов вперед, оценивающе оглядев Жана с ног до головы. — Сказал, что вы тут в гаражах в солдатиков играете, пока взрослые работают. Понял, французик? Иди своей дорогой, не загораживай. Жан не ответил. Он одним плавным, привычным движением снял с плеча длинную, узкую сумку из грубого брезента, которую они с Итаном несли вдвоем с ящиком. Только теперь Тони, с его клиническим взглядом, заметил неестественную прямоту позы Жана, готовность мышц к рывку, блеск в глазах — не страх, а холодная, сфокусированная ярость. — Моя мать была алкашкой, а не француженкой, — тихо произнес Жан. —Ты хочешь узнать, чему она меня научила? Рейчел вдруг резко втянула воздух и отступила к стене, прижав ладони к вискам. — Тишина... — прошептала она. — Голоса кричат... все кричат... так громко... Итан нахмурился, его взгляд перебегал с Жана на Ларри, на Тони, на Рейчел. Он видел полную картину, и она ему не нравилась. — Жан, — его голос прозвучал как приказ. — Это те, кто травит район. Они не наши цели. Ларри услышал это. Его высокомерие сменилось настороженным интересом, а затем на ледяное понимание. — А, вот вы кто... «Защитнички». — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Ну что ж, раз уж познакомились... Твой французский друг, похоже, ищет приключений. Тони замер. Он видел, как рука Жана сжимает ремень сумки. Видел, как пальцы Итана белеют на ручке ящика. Он чувствовал, как адреналин ударяет в кровь, сужая сознание до тоннеля. Он знал, как легко и быстро человеческое тело превращается в разорванную плоть. И он стоял посреди этого переулка, безоружный, со своим циничным боссом и девушкой, которая слышала голоса. — Ларри, — тихо сказал Тони, едва шевеля губами. — Давай просто уйдем. У нас дела. Но Ларри уже не мог отступить. А Жан — тем более. Итан, не отрывая взгляда от Жана, говорил с ним низко и быстро, как укротитель со взведенной пружиной: — Жан, слушай меня. Они грязь. Ты хочешь мараться? Мы уходим. Сейчас. Но Ларри воспринял эту сдержанность как слабость. Циничная ухмылка не сходила с его лица. Он сделал еще шаг, сокращая дистанцию до критической. — Что, стратегию меняете? — провоцировал он. — Или просто... Он не договорил. Его движение было неожиданным, быстрым и уродливо профессиональным. Не боевым выпадом, а коротким, грязным тычком снизу вверх. Из рукава куртки в его ладони мелькнула короткая, толстая полоска стали — тактический нож с фиксированным клинком. Клинок вошел в бедро Итана, чуть выше колена, с глухим, влажным звуком «пффук», похожим на резкое вскрытие упаковки с мясом. Не крик, не звон — приглушенный хлюпящий укус. Итан ахнул, больше от шока, чем от боли. Его лицо исказилось невыносимым изумлением. Нога подломилась, и он рухнул на одно колено, тяжело опершись рукой о землю. Боль пришла не мгновенно — сначала был шок, ледяной и парализующий, а потом, через долю секунды, накатила волной: не острая вспышка, а глубокое, пульсирующее, животное жжение, будто внутрь конечности вогнали раскаленный добела лом. Мышцы свела судорогой. Из-под темной ткани мгновенно проступило черное, быстро расползающееся пятно. — Итан! — крикнул Жан, и в его голосе не осталось ничего, кроме чистой ярости. Он рванулся вперед, к своей сумке. Но Рейчел была быстрее. Её реакция была не сознательной, а животной, инстинктивной — ответ на вспышку насилия, которую её «голоса», наверное, выли в унисон. Она не думала. Она метнулась, как испуганная кошка, и с тихим, исступленным всхлипом толкнула Ларри в колено сбоку. Тот, уверенный в своей победе, не ожидал удара из своего же тыла. Его нога неестественно подогнулась, он с ругательством полетел на землю, выронив окровавленный нож. Звук падения — глухой удар тела об асфальт, смешанный с хрустом гравия. Наступила мертвая тишина на две секунды. Жан замер над открытой сумкой, из которой виднелось приклад и ствол чего-то собранного, но смертоносного. Его взгляд метался между своим раненым братом и лежащим Ларри. Итан, стиснув зубы, одной рукой сжимал рану, пытаясь остановить кровь, горячая влага просачивалась сквозь пальцы. И тогда заговорил Тони. Его тело действовало на автопилоте. Он сделал шаг вперед, руки поднял ладонями наружу — жест капитуляции, жестоко ироничный в этой мясной бойне. Голос его был тихим, плоским, лишенным всякой эмоции, кроме леденящего, профессионального ужаса. — Простите, — сказал он, глядя прямо на Жана, а потом переведя взгляд на стиснувшего зубы Итана. — Прошу вас... Это... это чудовищно. Дай я... я врач. Дай я посмотрю. Он говорил не как бандит, а как медик на месте катастрофы. Он извинялся не за нападение, а за несоответствие ситуации базовым законам человечности, которые в нем еще не до конца умерли. В его извинении слышалась вся глубина его личного падения и отчаяние остановить кровотечение здесь и сейчас, потому что он знал — следующая капля крови, пролитая в этом переулке, будет уже смертельной для всех. Жан смотрел на него, его ярость боролась с шоком и с этой нелепой, болезненной правдой в голосе Тони. В воздухе висела сталь, боль и один-единственный вопрос: чья возьмет — месть или инстинкт выживания. Слова Тони повисли в воздухе, как хрупкий мост через пропасть ярости. Его извинение было не извинением преступника, а констатацией катастрофы врачом. Жан замер, его пальцы всё ещё впивались в холодный металл ствола в сумке. Взгляд метался между бледнеющим Итаном и этим странным парнем с испуганными, но решительными глазами. — Рейчел! — резко, почти по-командирски, крикнул Тони, не отводя взгляда от раны Итана. — Тащи его отсюда! Быстро! Он не сказал «Ларри». Он сказал «его». Как обузу. Как причину всей этой кровавой кутерьмы. Рейчел, всё ещё дрожа, но послушная четкому приказу (голоса в её голове, наверное, на мгновение стихли, вытесненные реальной опасностью), кивнула. Она наклонилась к Ларри, который, скрипя зубами, пытался подняться, держась за колено. — Иди, чёрт возьми, — прошипел он, но позволил ей накинуть свою руку на свои плечи. — Ты... ты что, остаёшься с ними?! — Я остаюсь с пациентом! — сквозь зубы бросил ему Тони, уже опускаясь на колени рядом с Итанoм. Он сбросил с плеча свою потертую рюкзак-мессенджер. — Уходи, Ларри. Пока они тебя не пристрелили из той штуки. Ларри, хромая и опираясь на Рейчел, бросил последний взгляд, полный ненависти и недоверия, на Тони и на «оружейников», и поплёлся в темноту переулка, скрывшись за углом. Жан сделал шаг вперёд. — Не подходи к нему. — Если я не подойду, он потеряет слишком много крови, — отчеканил Тони, расстёгивая рюкзак. Его движения были резкими, но точными. Внутри был не «товар», а аккуратный медицинский набор. — У вас есть аптечка? Нет. У меня есть. У меня есть гемостатическая повязка, жгут, антисептик. У вас есть пять минут до того, как начнётся серьезное повреждение тканей от гипоксии и шок. Выбирай. Он говорил с Жаном не как враг с врагом, а как специалист с охраной пациента. Это был язык, который Жан, по своей военизированной подготовке, мог понять. Итан кивнул Жану, стиснув зубы от боли. — Дай... дай ему, Жан. Рука... дрожит уже. Жан медленно опустил сумку, но не отпустил её. Он наблюдал, как Тони быстрыми, уверенными движениями разрезал ткань штанов вокруг раны, наложил гемостатическую повязку, вжав её в раневой канал с точным давлением. Итан вскрикнул от новой волны жгучей боли. Тони зафиксировал всё давящей повязкой, затем быстро, но аккуратно наложил жгут выше раны, но не затянул до предела. «Только для контроля...», — пробормотал он себе под нос. — Тебе повезло, — тихо сказал Тони, вытирая окровавленные руки антисептической салфеткой. — Клинок прошёл рядом с крупным сосудом, но не перерезал его. Повредил мышцу. Тебе нужна больница. Наложут швы, курс антибиотиков, обезболивающее. — В больницу нельзя, — скрипя зубами, сказал Итан. — Я знаю, — вздохнул Тони. Его глаза встретились с взглядом Жана. — У вас есть своя база. Чистая. Я могу... я могу дать вам антибиотики. Сильные. И инструкцию. Но это риск. И это не отменяет необходимости в хирургической обработке раны. Он сидел на корточках посреди переулка, его медицинский набор лежал раскрытым, как упрёк. На асфальте — кровь, нож Ларри, и тяжёлое молчание. Жан наконец отпустил ручку сумки. Его ярость сменилась сложной, горькой оценкой. — Ты... из банды того ублюдка. Но ты... врач? — Я студент, — глухо ответил Тони, глядя на свои красные пальцы. — А сейчас я просто парень, который пытается остановить кровь там, где её начали лить из-за тупой гордыни. Ты поможешь мне его поднять? Ему нельзя идти самому. В этот момент Тони был ровно на середине своего моста. С одной стороны — банда, которой он только что изменил, оставшись с врагами. С другой — «оружейники», для которых он был лишь грязным наркокурьером, пока не опустился на колени с бинтами в руках. Он спас ногу Итану. И, возможно, подписал себе приговор в мире Ларри.

***

Итан лежал на походной койке, его рана была профессионально обработана, перевязана, и он уже получил укол антибиотика из запасов Тони. Боль сменилась глубокой, изматывающей ломотой и сонливостью. Жан стоял у стола, разбирая и смазывая детали того самого самодельного карабина. Его движения были резкими, злыми. Крис молча сидел на ящике, поглаживая рукоять пистолета у себя на колене. Он смотрел на Тони не как на врага, а как на загадку. На аномалию. Тони сидел на табурете, опустив голову. Он чувствовал себя абсолютно пустым. Адреналин сошёл, оставив после себя только леденящую дрожь и полное понимание того, что он натворил. — Так кто ты вообще? — наконец спросил Крис. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Медбрат у грязных наркодилеров? Санитар в борделе? Как ты, с такими руками... — он кивнул на аккуратные, всё ещё чуть розовые от мытья пальцы Тони, — оказываешься в одной упряжке с тем ублюдком, который воткнул нож моему брату? Жан грохнул затворной рамой о стол. — Он просто крыса, которую занесло не туда.. Тони вздохнул. Он не видел смысла врать. Здесь, в этом подвале, среди этих людей, чьи жизни тоже были изломаны чужой жестокостью, ложь казалась особенно мерзкой. — Я не медбрат, — тихо сказал он. — Я студент-медик. Или... уже нет, наверное. Он замолчал, глотая ком в горле. Рассказывать было невыносимо больно, но и молчать было нельзя. Это был его штраф, его исповедь. — Мама... У неё болезнь. Паркинсона. В острой фазе. Каждый день — как на ножах. Отец... Пьер. У него был свой маленький бизнес, мастерская. Разорился полгода назад. Кредиты, долги... Всё полетело. Лекарства мамы — они очень дорогие. Государственные квоты ждать было нельзя, она бы просто... Он сжал кулаки, чтобы они не дрожали. — Я искал любую работу. Разгружал вагоны, мыл полы в больнице по ночам. Не хватало. Ни на что не хватало. Потом... потом я встретил Ларри. Он предложил "развозить товар". Сначала я отказался. Потом увидел, как мама плачет от боли, потому что мы не можем купить очередную упаковку... И я согласился. Он поднял на них глаза. В них не было гордости, только стыд и усталость. — Я стал "Тоном". Я врал им, что устроился санитаром в частную клинику с ночными сменами. Деньги... они реально спасают. Мама сейчас стабильна. Папа начал понемногу приходить в себя. А я... я каждый день чувствую, как эта грязь прилипает ко мне. Как я превращаюсь в того, кого ненавижу. Сегодня Ларри воткнул нож вашему другу из-за пары грубых слов. А я... я просто стоял и смотрел. Пока не стало слишком поздно. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием спящего Итана. Даже Жан перестал вертеть в руках железо. Крис медленно покачал головой. — И ты думаешь, что твои деньги, эти грязные бумажки, действительно "спасают"? — спросил он беззлобно, но беспощадно. — Ты кормишь свою семью ядом, который сам же и развозишь. Ты оплачиваешь лекарства для одной больной, распространяя болезнь на десятки других. Ты стал частью системы, которая ломает жизни — точно так же, как сломала твою. Тони закрыл лицо руками. Он знал это. Он думал об этом каждую ночь. — Я знаю, — его голос сорвался. — Боже, я знаю... Но что мне делать? Бросить их? Пусть мама снова мучается? Пусть отец сломается окончательно? — Есть иной путь, — тихо сказал Жан, не глядя на него. — Не принимать систему. Ломать её. — Мы не торгуем смертью, — добавил Крис. — Мы её... направляем. Туда, где она заслужена. К тем, кто ломает таких, как твоя мать, как наши родители. Мы не святые. Мы мстители. Но у нас есть кодекс. Они не предлагали ему присоединиться. Они даже не прощали его. Они просто показывали ему разницу. Между тем, кто тонет в грязи, пытаясь спасти близких, и тем, кто, утонув однажды, решил выжечь эту грязь калёным железом. — Мне нужно идти, — глухо сказал Тони, поднимаясь с табурета. Ноги были ватными. Всё тело ныло от нервного истощения. Жан лишь мрачно кивнул, уткнувшись в разборку механизма. Крис проводил его долгим, оценивающим взглядом, но не стал удерживать. У выхода, возле койки, Итан приоткрыл глаза. Лицо его было серым от боли и усталости, но взгляд был ясным. — Эй, Тон... или как тебя там, — хрипло позвал он. Тони остановился. — Спасибо. За ногу. И... за то, что остался. Не каждый бы остался. В этих словах была простая, солдатская благодарность одного выжившего другому на поле боя. — Не за что, — пробормотал Тони, чувствуя, как комок снова подкатывает к горлу. — Выздоравливай. Он вышел на холодный ночной воздух. Дверь в подвал закрылась за ним с глухим металлическим стуком, отсекая тот странный мир боли, мести и кривой чести. И тут на него обрушилась тишина. Не та благоговейная тишина подвала, а гулкая, давящая тишина промзоны ночью. Его мысли завыли внутри черепа вихрем: "Что ты наделал? Ты предал Ларри. Ты помог врагам. Тебе конец. А мама? А лекарства? А Рейчел..." Как по сигналу, телефон в кармане завибрировал. Резко, настойчиво. Он вытащил его. На экране — "РЕЙЧЕЛ" и вспышка её фотографии, сделанной в редкую спокойную минуту. Он смотрел на экран. Вибрация отдавалась в его ладони, будто удары маленького сердца. Она звонила. Она, наверное, была в панике. Или Ларри заставил её звонить, чтобы выследить. Или... или она просто волновалась. Тони поднял палец, чтобы смахнуть ползунок в зелёный кружок. Но его рука замерла в сантиметре от экрана. Он не мог. Не сейчас. Голос Рейчел — хрупкий, нервный, пронизанный фоновым шумом её видений — сломит его. В нём не осталось сил ни на утешение, ни на ложь. Всё, что он мог из себя выдавить сейчас, — это дикое животное желание завыть от собственного бессилия. Телефон умолк. Через три секунды — снова заходил, ещё более отчаянно. РЕЙЧЕЛ. РЕЙЧЕЛ. РЕЙЧЕЛ. Тони зажмурился, сжал аппарат в кулаке так, что треснуло стекло, и... отключил звук. Он не стал отклонять вызов. Он просто заглушил его. Превратил в беззвучную, мигающую иконку в кармане, в призрак, который тычет в него из темноты. Он пошёл. Ноги сами несли его куда-то. Не домой, не в гараж. Он просто шёл по пустынным улицам, среди спящих коробок складов, и каждый вибрационный толчок в его кармане, каждый беззвучный "зов" от Рейчел отдавался в нём уколом острого, жгучего стыда. Он бросил её там, с разъярённым, раненным в самолюбие Ларри. Он, её "тихая гавань", просто сбежал. Теперь он был не Тоном, не Тони, не студентом. Он был пустым местом, человеком-призраком, бредущим по ночному городу под аккомпанемент безответных звонков и воя собственной совести в ушах. Он сжёг мост с одной бандой и не построил его с другой. Он завис в лимбе, и единственным свидетельством его существования были беззвучные вспышки на экране в кармане — маяки с тонущего корабля, на которые он не смел ответить.

***

Гараж был погружен в тяжелое, звенящее молчание, нарушаемое только прерывистыми всхлипами Рейчел. Она сидела на ящике из-под двигателя, сжав телефон в белых от напряжения пальцах. На экране горело: «Тони… Вызов…» Потом снова: «Тони… Вызов…» И снова. Без ответа. Каждый отказной гудок был для неё ударом. Её "тихая гавань" молча тонула, а она не могла ничего сделать. Ларри сидел на стуле в углу, прижимая к лицу футболку. Его колено было перевязано кое-как, боль пульсировала тупым, унизительным огнём. Но хуже боли было жгучее, слепое унижение. Его, Ларри, повалила на землю эта полоумная девчонка! А его новичок, его "интеллектуальный актив", остался с теми ублюдками! Каждая секунда молчания Тони была плевком в его лицо. — Перестань уже дрочить этот телефон! — рявкнул он хрипло, сквозь ткань. — Он слился. Поняла? Слился к этим ствольным маньякам! Он теперь наш враг. — Нет! — выкрикнула Рейчел, и в её голосе прозвучала неожиданная твёрдость. — Он не такой! Он остался, потому что... потому что тот парень истекал кровью! Он врач! — Он крыса! — Ларри швырнул окровавленную тряпку на пол. — И ты тоже, сука, крыса! Толкнула меня! Дверь гаража с скрипом открылась, и внутрь бесшумно вошел Лоуренс. Он замер на пороге, считывая обстановку одним взглядом: окровавленная тряпка, бледная, дрожащая Рейчел, разъярённый и раненый Ларри. И самое главное — отсутствие Тони и Лоуренса. — Где Тон? — спросил он ровным, слишком спокойным голосом. В его тишине таилась буря. Ларри фыркнул, отводя взгляд. Рейчел, увидев Лоуренса, сорвалась с места. Её слова полились водопадом, сбивчивые, обрывочные, перемешанные с её собственным страхом и голосами, которые теперь шептали ей о крови и предательстве. — Были эти двое с ящиком... Ларри нагрубил... потом.. Нож..он воткнул его в ногу тому, чернокожему... я толкнула Ларри, чтобы он упал... Тони закричал, чтобы я уводила Ларри... а сам остался с ними... он что-то говорил про врача, у него была сумка... а теперь он не отвечает, НЕ ОТВЕЧАЕТ!! Каждое слово Рейчел било по Лоуренсу, как молот. Его лицо, обычно непроницаемая маска, начало меняться. Брови медленно сошлись, челюсть напряглась. Он повернулся к Ларри. — Ты... — его голос был тише шепота, но в нём зазвенела такая опасность, что даже Рейчел замолкла. — Ты полез на "Оружейников"? Ты, блять, сунул в одного из них нож? — Он первый полез! — зарычал Ларри, пытаясь встать, но боль в колене пригвоздила его к стулу. — Эти выродки смотрят свысока! Я показал им, кто тут... Лоуренс не дал ему договорить. Он пересек гараж за два стремительных шага. В его движениях не было ярости или истерики — только холодная, сфокусированная мощь профессионала, чей многомесячный план, вся его хрупкая, сложная конструкция по "выкупу информации" была поставлена под угрозу из-за тупой, подростковой гордыни. — Ты что, в свои шестнадцать лет уже сдохнуть захотел?! — его голос сорвался на низкую, животную рычащую ноту, которую они от него никогда не слышали. — Или нас всех подвести? Это не уличная драка, дебил! Это война! И они в ней — саперы с самодельными минами! И прежде чем Ларри успел что-то возразить или уклониться, Лоуренс со всей силы ударил его. Это был не оплеуха. Это был короткий, хлесткий, точно рассчитанный удар раскрытой ладонью снизу вверх. Раздался отвратительный, хрустящий звук — "Хрясь!" — смесь хлопка и щелчка ломающейся хрящевой перегородки. Ларри с оглушительным воем откинулся назад вместе со стулом, рухнув на бетонный пол. Он зажал лицо руками, из между пальцев хлынула алая струйка крови, заливая подбородок и шею. Он не кричал от боли — он захлебывался, давился и рыдал от шока, унижения и внезапного, абсолютного понимания своей ошибки. Рейчел вскрикнула и отпрянула к стене, зажав рот ладонью. Её глаза были полы ужаса. Лоуренс стоял над ним, тяжело дыша. Его кулак был сжат, но он уже овладел собой. В его глазах не было ни злости, ни удовлетворения. Была только ледяная ясность и презрение. — Теперь у нас война, гений, — произнёс он ледяным тоном. — Из-за твоего сломанного носа и их покалеченного бойца. Тони либо мёртв, либо перешёл к ним. Нас, скорее всего, уже ищут. Всё. Конец тихой жизни. Он посмотрел на Рейчел, которая смотрела на него, как на незнакомца, на монстра. — Перестань звонить. Он не ответит. Готовься. Скоро начнётся самое поганое. Лоуренс повернулся и вышел из гаража, оставив их среди страха.

***

Тони брёл домой на автопилоте. Городские огни плыли мимо, как в тумане. Беззвучные вибрации в кармане давно прекратились. Рейчел, видимо, сдалась. Или с ней что-то случилось. Эта мысль кольнула его острее, чем он ожидал. Он прокрался в дом, как вор. В спальне родителей — тишина. Мать спала под действием дорогих, проклятых лекарств. Отец, наверное, ворочался в гостиной. Тони прошёл в свою комнату, запер дверь и сел на кровать, уставившись в темноту. Руки всё ещё пахли антисептиком. Перед глазами стояло лицо Итана, искажённое болью, и лицо Жана, полное яростного недоверия. И лицо Ларри — униженное, злое. Он был мёртвой душой. Он предал всех. Но... но он спас человека. Это была единственная соломинка, за которую он мог ухватиться в этом болоте. Он действовал как врач. Не как Тон. Ему нужно было сообщить. Не Рейчел — её голос сломает его хрупкое самообладание. Не Ларри — это было бы самоубийственно. Был только один человек, чей холодный рассудок мог как-то оценить ситуацию. Лоуренс. Тони с трудом вытащил телефон. Экран был испещрён трещинами и пропущенными вызовами. Он нашёл номер, помедлил секунду, и набрал. Трубку взяли почти мгновенно, после первого гудка. — Говори. — Голос Лоуренса был ровным, как поверхность озера перед штормом. Никаких вопросов, никаких «где ты». Просто «говори». — Это я. Всё... всё в порядке, — выдавил из себя Тони. Его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. На той стороне наступила пауза. Не долгая, но настолько плотная, что Тони почувствовал, как по спине бегут мурашки. — «В порядке» — это как? — спросил Лоуренс без интонации. — Ты жив, не ранен, не в наручниках, и не работаешь теперь на «оружейников»? Это твоё «в порядке»? Каждый пункт был ударом. Лоуренс видел насквозь. — Я жив. Не ранен. Закона не видел. И... и с «оружейниками» я не остался. Я оказал первую помощь их раненому. И ушёл. — Тони сглотнул. — Как он? — Сломанный нос, сотрясение мозгов от падения на асфальт и невыносимая боль в заднице от ушибленного эго, — сухо ответил Лоуренс. — Его состояние стабильно и критично для нашего общего выживания одновременно. Ты понимаешь, что ты сделал? — Я остановил кровотечение! — прошептал Тони с отчаянием. — Он мог истечь кровью! — Я не про это, — голос Лоуренса стал ещё тише, отчего казался ещё опаснее. — Ты выбрал сторону. В их глазах и в глазах Ларри. Остаться там — это акт. В нашей работе акты важнее слов. Теперь ты для Ларри — предатель. Для них — непредсказуемая переменная. Для меня... Он снова сделал паузу. Для меня ты сейчас единственная ниточка, которая тянется к котелку, где заварилась каша похуже, чем я планировал. Тони закрыл глаза. Он чувствовал, как Лоуренс собирает в голове пазл, куда более сложный, чем просто разборка в переулке. — Что мне делать? — спросил он, и в его голосе прозвучала детская беспомощность. — Сидеть дома. Не выходить. Не подходить к окнам. Не отвечать никому, кроме меня. Завтра... завтра будет видно. Твоя мама? — Спит. — Хорошо. Пусть спит. Держи телефон включенным. — Последовал ещё один мертвый звук паузы. — И, Тон... В следующий раз, когда захочешь сыграть в Красный Крест, убедись, что за твоей спиной нет идиота с ножом и психа с карабином. Это не больница. Здесь не лечат. Здесь добивают. Связь прервалась. Тони медленно опустил телефон. Разговор не принёс облегчения. Наоборот. Лоуренс не кричал, не обвинял. Он констатировал. И из его констатаций следовало, что Тони теперь живёт на минном поле. С одной стороны — ярость Ларри, с другой — непредсказуемость «оружейников». И над всем этим — холодный, расчётливый взгляд Лоуренса, который, похоже, пересчитывал варианты, где Тони был уже не активом, а проблемой. Или разменной монетой. Он погасил свет и лёг, уставившись в потолок. Снаружи доносился обычный ночной шум города. Но для Тони этот шум теперь был полон угроз. Каждая тень за окном могла быть Жаном с карабином. Каждый стук в дверь — Ларри с ножом и вопросами. А тихий звонок телефона — приговором от Лоуренса. Он был дома. Он сказал, что всё в порядке. Но это была самая чудовищная ложь, которую он произнёс за весь этот долгий, кровавый вечер. Ничего не было в порядке. И, возможно, уже никогда не будет.