Метель

Ноября в этом городе не было. Был лишь долгий, грязный предвестник зимы, тоскливый и промозглый. Воздух густел до состояния киселя, в котором плавали запахи перегара алкоголика с ближайшей лавочки и кислого дыма из заводских труб комбината. Город не жил — он медленно ржавел, умирая в выбросах из гигантских крано-белых труб. Ксения сидела у окна, вжавшись в мягкий диван и укутавшись в мамин халат, пахнущий сигаретами. За стеклом царила кромешная тьма, лишь пара уличных фонарей отбрасывала на асфальт жёлтые, больные пятна. Было три часа ночи. Бессонница снова взяла верх. Пить глицин или выписанное снотворное не хотелось — и так дерьмово. Рутина дня была до тошноты знакома: проснуться поздно, потому что уснула под утро, проверить три сайта с вакансиями, где за месяц не появилось ни одного нового предложения для медсестры с её опытом работы. Убраться в старой двушке, чтобы мама не заругалась, вернувшись с суточной смены. Погулять с Бонни, который тыкался мордой в стены и подолгу замирал, прислушиваясь к миру, который больше не мог видеть. Поесть макарон с тушёнкой двухдневной давности и снова лечь в кровать и смотреть в потолок, пока не возненавидишь каждую его трещину. Деньги на переезд, которые она копила три года, таяли на глазах. Сначала сломалась мамина машина. Кредит пришлось гасить ей. Потом заболел Бонни, подхватив где-то серьёзную инфекцию глаз, из-за чего их пришлось удалить. Потом те небольшие остатки просто уходили на жизнь. Мать, вернувшаяся с завода серой и измотанной, молча клала на стол несколько тысяч. В её глазах читался не упрёк, а ту же самую, доведённую до автоматизма, покорность судьбе: работай, ешь, спи. Не высовывайся. Здесь твоё место. На коленях у неё урчал Мурик, пёстрый полосатый комок, забранный когда-то из приюта. Он был единственным существом в доме, чья жизнь не была омрачена общей апатией. Слепой Бонни поскуливал во сне, вытянувшись на коврике у дивана. Его мир состоял из звуков и запахов, и, возможно, ярких снов о прошлом, когда он не был слеп. Внезапно в окно что-то зашумело. Вынырнув из полудрёмы, Ксения поняла — дождь. Девушка вздохнула и потянулась за книгой. Чтение было единственным побегом из реальности. Но сегодня и оно не помогало. Слова расплывались перед глазами, не складываясь в предложения, и приходилось перечитывать абзац несколько раз. — Пора к офтальмологу, — подумала она, закрывая книгу, бросив окончательно попытки вникнуть в текст. Дождь усиливался непрерывно барабаня по навесу подъезда. А потом началось нечто неожиданное. Крупа сменилась густым, плотным снегом. Он не падал — он обрушился на город тяжёлым, белым покрывалом. За пару часов всё вокруг превратилось в белую пустошь. Ксения смотрела на это как заворожённая. Такого снегопада она не припоминала даже в их северных краях. *** Утром город парализовало. Машины стояли в сугробах по самые крыши. Со двора донёсся рёв снегоуборочной машины, которая безуспешно пыталась пробить путь сквозь заледеневшие сугробы. Мать, собиравшаяся на смену, смотрела в окно с выражением тихого ужаса: наверное, придётся пробираться пешком, вряд ли автобусы ходят. — Пешком пойду, — пробормотала она, закутываясь в старый платок и надевая полушубок. — По прямой к проходной, наверное, легче. Не жди к ужину, если так продолжится, заночуем в цеху с девчонками. Дверь захлопнулась. Ксения осталась одна. Поднявшись с кровати, она закрылась на все замки. Она снова предоставлена сама себе. Первый день был почти приятным — уютное заточение. Она пила чай, смотрела сериалы на ноутбуке, пока не пропал интернет из-за старого роутера. Вышла из строя и сотовая связь, и даже сообщение маме не отправить. Мир сузился до размеров квартиры. К вечеру второго дня снег совсем не утих. Он лишь набирал силу. Ветер выл, завывая в щелях оконных рам, скрипя ветками старой рябины под окном. Этот звук начал действовать на нервы. Он был слишком пугающим, слишком настойчивым. Ночью Ксения снова не спала. Она водила курсором по экрану ноутбука, перечитывая скачанные когда-то лекции по сестринскому делу. Бессмысленное занятие. Внезапно Бонни, обычно тихий и апатичный, поднял голову и зарычал; глухо так, будто незнакомец решил его погладить. Мурик вскочил с дивана. Шерсть на его спине встала дыбом. Он выгнул спину и, не отрываясь, смотрел на зашторенное окно. — Вы что меня пугаете, идиоты? — пробормотала Ксения. Она подошла к окну и отодвинула край шторы. Ничего. Только бушующая белая пелена, что даже не видно асфальт под окнами. Но что-то было не так. Сквозь вой ветра ей почудился другой звук — не скрип, не завывание, нечто похожее на… шёпот. Сухой, как шелест прошлогодней листвы, непохожий на звуки, которые она могла слышать раньше. Поток послышались стуки, будто кто-то стучит по стеклу у соседей. Ксения отшатнулась и задернула штору, как бы отгораживая себя от всех страхов. — Показалось, — убеждала она себя. — От бессонницы и нервов. Скоро мать вернётся, и всё будет нормально. Но и на третий день мать не вернулась. Снег продолжал терроризировать город. Свет периодически пропадал, и Ксения сидела в темноте или включала фонарик, прислушиваясь к тикающим часам на кухне и тяжёлому дыханию Бонни. Было жутко, всё-таки впервые такое происходит. Вечером третьего дня она поняла, что сходит с ума. Она сидела на кухне и ела холодные макароны, когда услышала стук. Чёткий, ритмичный. Не в дверь. Не в стену. В окно. В то самое, из-за которого доносился шёпот. В её окно на втором этаже. Сердце ушло в пятки. Она медленно, на цыпочках, вышла в комнату. Мурик сидел посреди комнаты, прижав уши, и смотрел на окно. Бонни забился под кровать и тихо скулил то ли рычал. Стук повторился. Тук. Тук-тук. Тук. Это уже точно не могло просто показаться. Ксения подкралась к окну и, затаив дыхание, прильнула к щели между шторой и стеной справа. Снег кружился в свете фонаря, но прямо перед окном, в метре от стекла, стояла фигура. Высокая, худая, неестественно вытянутая. Его силуэт был чуть размыт снежной пеленой, но Ксения разглядела длинные, тонкие руки и слишком большую, лысую голову непонятно ка удерживаемая тоненькой шеей. Существо непонятно как достигала уровня второго этажа, вглядываясь своими черными глазенками в её окно. И эта фигура стучала костяшками худых костлявых пальцев по стеклу. Тук. Тук-тук. Тук. Она не произносила ни звука, но Ксения на уровне инстинкта поняла — это оно шептало той ночью. Оно звало её. Девушка отпрянула, опустилась на пол и отползла к стене, не в силах оторвать глаз от зашторенного окна. Стук прекратился. Но через несколько секунд её телефон на столе, который уже три дня был просто куском железа, внезапно завибрировал. Один раз. Коротко. И этого звука хватило, чтобы то существо за окном поняло, что в комнате есть человек. И Ксения, крупно дрожа от страха, услышала разборчиво: — Открой. Холодно.